надо будет подумать о том, чтобы сохранить те остатки моих владений, которые, при помощи переговоров, удастся вырвать из жадных рук наших врагов…» Но и султан Мустафа III прикинул, что шансов у Пруссии слишком мало, на военный союз не решился.
Екатерину после дела Апраксина военные и политические дрязги напрямую не коснулись. У нее нарастали иные проблемы. Похоронила полуторагодовалую дочку Анну — почти и не знала ее. Только навещала у императрицы. Правда, Елизавета теперь благоволила к невестке, взяла под личное покровительство. Осознала, что виновником всех безобразий в семье был ее племянник. Но государыня хотела примирения супругов, и надежды на умную невестку возлагала как раз к такому сценарию. А у самой здоровье ухудшалось, она все чаще и надолго уединялась, никого не принимая.
Столичная верхушка уже полным ходом переориентировалась на наследника. Хотя он-то нисколечки не изменился к лучшему. Посол Лопиталь отмечал: «Это то, что французы называют шут… Если он будет продолжать вести ту жизнь, которую ведет теперь, то не надо быть пророком, чтобы предвидеть, что он проживет не много лет. Потеря будет невелика». Даже перед Понятовским Петр откровенничал: «Подумайте только, как мне не повезло! Я мог бы вступить на прусскую службу, служил бы ревностно — как только был бы способен, и к настоящему времени мог бы надеяться получить полк и звание генерал-майора, а быть может даже генерал-лейтенанта… И что же?! Меня притащили сюда, чтобы сделать великим князем этой зас…… страны!»
А подсказанная идея, развестись с Екатериной, упечь ее в монастырь и жениться на Елизавете Воронцовой, крепко запала ему в душу. В пьяном виде он то и дело вспоминал — когда станет царем, так и сделает. Отцу фаворитки и ее дяде-канцлеру оставалось лишь подпитывать столь полезные для них мечты. Екатерину иностранцы оценивали куда выше мужа. Французский дипломат Фавье писал, что она «женщина большого ума, весьма образованная и способная к делу» [24, с. 387–388].
Но покровительство императрицы могло оборваться в любой момент. И прежней опоры у Екатерины больше не было — Бестужева, Уильямса, Понятовского, ее верных подручных, выступавших связными. Новый британский посланник Кейт тоже предвидел скорые перемены — но считал полезным мостить дорожку к будущему императору, Петру. Однако Екатерина трезво оценивала: если пассивно плыть по течению, ее вынесет в слишком незавидном направлении. Опору себе она взялась создавать сама.
Новым ее другом стал Никита Панин. Выдвиженец Бестужева, дипломат, личность очень авторитетная в высшей российской аристократии. Правда, он долгое время был послом в Швеции, вступил там в масонскую ложу, стал ярым поборником конституционной системы. Екатерина же в России успела оценить преимущества Самодержавия. Но при контактах с разными людьми она умела выделять на первый план общее с ними, по детскому искусству «нравиться». А разногласия оставлять в тени. Общее было, она и сама начиталась западных авторов о «просвещенном» управлении государством. И союзник-то для нее был очень ценным. Наставником внука Павла императрица назначила Федора Бехтеева, креатуру Воронцова и Шуваловых, бывшего посла в Париже. Однако весной 1760 г. он разболелся, и неожиданно для многих его место занял Панин. Скорее всего, поспособствовала Екатерина, используя свое положение матери и сближение с государыней.
Великая княгиня находила и самых неожиданных сторонников. Когда императрица заставила мужа примириться с ней, пришлось изображать благополучную пару, вместе появляться на балах и куртагах, наносить визиты. Однажды они приехали на ужин к канцлеру Воронцову — в гнездо врагов Екатерины. Воспитанницами канцлера были три его племянницы, в том числе фаворитка Петра Елизавета. Но присутствовала и младшая племянница, 15-летняя Екатерина Воронцова. Она много болела и пристрастилась к чтению. Глотала «взрослую» литературу европейского «просвещения», труды философов, энциклопедистов.
Доглоталась до очень радикальных взглядов. Из иностранцев, посещавших дом дяди-канцлера, усиленно лезла к голландцам — республиканцам. Стала заносчивой, амбициозной. Задирала нос перед «некультурными» сестрами, держалась особняком. А великой княгине в чужом для нее кругу, под косыми взглядами надо было как-то занять себя. Разговорилась с девочкой и была удивлена ее познаниями. Но и та была потрясена, увидев в гостье «родственную душу». Потом вспоминала: «Этот длинный вечер, в течение которого она говорила исключительно со мною, промелькнул для меня, как одна минута» [40, с. 7]. Девочка была восхищена великой княгиней, целиком попала под ее обаяние. А Екатерине было совсем не лишним иметь подругу в клане врагов. Правда, вскоре ее выдали замуж за капитана гвардии Дашкова, они переехали в Москву.
Еще одну опору великая княгиня обрела в лице Григория Орлова. Это был герой-артиллерист. Под Цорндорфом четырежды был ранен, но продолжал вести огонь. Его подвиг отметил Петр Шувалов, взял к себе адъютантом. Но Орлов в полной мере воплотил образ бесшабашного офицера: кутила, игрок, покоритель дамских сердец. Промежду делом покорил и любовницу шефа Куракину. Разгневанный Шувалов выгнал его в гренадерский полк. А уж такой скандал создал Орлову чрезвычайную популярность.
Заинтересовалась им и Екатерина. Существуют разные версии их знакомства. Но инициатива принадлежала ей. В Орлове было именно то, чего она не нашла в фигляре Салтыкове, в рохле Понятовском. Силу, отвагу, безоглядную готовность на риск. На такого мужчину действительно можно было положиться. С весны 1759 г. Орлов стал мелькать в окружении Екатерины. А у него было четверо братьев — такие же отчаянные офицеры, герои и боев, и пирушек, широко известные в гвардии и армии. Между прочим, разыгрывать «сердечную карту» великой княгини нацелились и французы. Нового посла Бретейля, бравого 27-летнего кавалериста, выбрали именно с прицелом заменить Понятовского. Но опоздали, место оказалось занято.
А в начале 1761 г. в Петербург перевели капитана Дашкова с молодой женой. Она сразу ринулась к покорившей ее великой княгине, привлекла к ней мужа. К этому времени отношения Петра с Екатериной совсем испортились. Когда Дашкова с родственниками очутилась у наследника, тот объявил, что она должна приезжать к нему каждый день, но поменьше видеться с его супругой.
Но ее-то тянуло к супруге, Дашкова видела в ней выдающуюся личность! Раз в неделю Екатерина ездила в Петергоф на свидания с сыном. На обратном пути останавливалась у дома Дашковых, забирала подругу с собой на весь вечер. Постоянно обменивались письмами. Обе находились под влиянием идей «просвещения». Обсуждали, какие реформы требовались бы в государстве. Однако Дашкова в кругу Воронцовых и Петра слышала и угрозы в адрес великой княгини. Однажды не выдержала. Явилась к ней ночью, заговорила, как предотвратить опасность, «когда императрица стоит на краю гроба». Спрашивала, есть ли у нее какой-нибудь план действий. Екатерина была тронута, прижала ее руку к сердцу и ответила — никакого плана нет.
