class="p1">— А то.
Я поставил форму внутрь и захлопнул дверцу.
— Двадцать минут, — объявил я, вытирая руки тряпкой. — На медленном огне. Чтобы вкусы поженились.
На складе повисла тишина. Все смотрели на печь. Даже Омар перестал пить чай.
Аромат начинал просачиваться сквозь щели дверцы. Запах печёных овощей, сладкого лука и чеснока. Запах юга. Запах солнца, которого так не хватало в этом сыром, промозглом порту.
— Ты рискуешь, парень, — тихо сказал Омар, глядя на меня своим единственным глазом. — Запах хороший. Но запах — это только обещание. Вкус — это выполнение обещания. А многие умеют обещать, но не умеют выполнять.
— Я привык отвечать за свои слова, Омар-бей, — ответил я, присаживаясь на ящик напротив него. — И за свои блюда.
— Расскажи мне, — вдруг попросил он. — Откуда русский парень знает про «Имам баялды»? Не про рецепт из книги. А про суть. Про то, что баклажаны надо «плакать» заставлять, про сахар в томатах.
Я посмотрел на свои руки. На них остались следы масла и запах лука. Руки повара.
— Я верю, что еда — это единственный универсальный язык, — сказал я, глядя ему в глаз. — Политики врут, торговцы хитрят, даже магия может быть иллюзией. Но вкус не обманешь. Если тебе вкусно — ты счастлив. Если нет — ты зол. Мой отец учил меня, что повар — это не тот, кто режет продукты. Это тот, кто дарит людям немного счастья. А счастье не имеет национальности.
Омар долго молчал.
— Красиво, — наконец произнёс он. — Если суп из мандрагоры ты варишь с такой же философией, то, может быть, ты и правда не сумасшедший.
Глава 18
Двадцать минут.
Для ресторана с полной посадкой — это вечность. За двадцать минут можно отдать три стола, получить нагоняй от су-шефа и выкурить сигарету у чёрного входа. Но здесь, на холодном складе, в окружении угрюмых мужиков с заточками, время текло иначе. Оно капало, как густое масло из пробитой канистры.
Баклажаны томились в печи. Запах уже пошёл, но пока ещё слабый. Ему нужно время, чтобы набрать силу.
Я огляделся. Бандиты переминались с ноги на ногу. Хасан снова начал вертеть в руках свой нож. Скука — враг дисциплины. Если дать им заскучать, они вспомнят, что я чужак, а они хищники.
Нужно было занять сцену. Шоу должно продолжаться.
— Мука есть? — спросил я, нарушая тишину.
Хасан дёрнулся, словно очнувшись от дрёмы.
— Чего?
— Мука, — повторил я, вернувшись к рабочему месту. — Белая, пшеничная. И кусок того рассольного сыра, что я видел в корзине.
— Зачем тебе? — прищурился Омар, не выпуская из рук стаканчик с чаем. — Баклажаны ещё не готовы?
— Баклажанам нужно время, чтобы подумать о своём поведении, — ответил я, протирая стол тряпкой. — А желудок не умеет ждать. Пока суть да дело, я сделаю закуску. Amuse-bouche, как говорят французы. Или «разминка для челюстей», как говорят у нас в Зареченске.
Хасан что-то буркнул и кивнул одному из своих подручных. Тот метнулся вглубь склада и вернулся с бумажным пакетом муки. Сыр я уже достал из корзины.
Я высыпал горку муки прямо на деревянную доску. Сделал в центре углубление — «колодец». Плеснул туда воды, добавил щепотку соли и немного масла.
Хасан, наблюдавший за мной через плечо, презрительно фыркнул.
— Тесто? — пробасил он. — Ты будешь кормить нас тестом, повар? Мы что, бедняки, чтобы пустой хлеб жевать? У Омара денег куры не клюют, а ты…
Он хотел сказать что-то ещё, более обидное, но Омар поднял руку. Старик молчал, но его глаз внимательно следил за моими движениями.
— Не суди, Хасан, — произнёс он. — Хлеб — всему голова. Даже султаны не брезговали хорошей лепёшкой.
Я начал замес.
Это самая простая магия в мире. Мука и вода. Две субстанции, которые по отдельности не представляют интереса, но стоит приложить к ним руки — и рождается жизнь.
Тесто под пальцами становилось упругим, тёплым, живым. Я вымешивал его быстро, агрессивно, вкладывая в движения ту злость и напряжение, которые копились во мне весь день.
Потом нарезал тесто на небольшие шарики. Скалки не было. Не беда. Я взял пустую стеклянную бутылку из-под какого-то дешёвого пойла, которую заметил у стены, протёр её и присыпал мукой.
— Смотрите, — сказал я, начиная раскатывать первый шарик.
Тесто подавалось неохотно, но я давил. Тоньше. Ещё тоньше. До состояния папиросной бумаги, чтобы сквозь него можно было читать газету.
— Гёзлеме, — тихо произнёс Омар. — Ты делаешь гёзлеме.
— Именно, — кивнул я, раскладывая тончайший пласт теста. — Еда кочевников. Еда воинов. Быстро, сытно и ничего лишнего.
Я раскрошил брынзу руками. Добавил к ней целую гору рубленой петрушки и немного зелёного лука. Этой смесью я щедро посыпал центр лепёшки. Затем сложил края конвертом, запечатывая начинку внутри.
— Сковорода сухая? — спросил я.
— Сухая, — буркнул Хасан.
Я бросил первый конверт на раскалённый металл.
Пш-ш-ш…
Звук был тихим, но многообещающим. Тесто тут же начало пузыриться, покрываясь коричневыми подпалинами.
Через минуту по складу поплыл новый запах.
Если запах жареного лука — это уют, то запах печёного хлеба и горячего сыра — это гипноз. Это аромат, который пробивает любую броню. Он будит в человеке что-то древнее, детское. Запах материнских рук, запах дома, запах безопасности.
Я видел, как изменились лица бандитов. Суровые складки разгладились. Глаза перестали бегать по сторонам в поисках угрозы и сфокусировались на сковороде. Они втягивали этот запах носами, и я готов был поклясться, что слышал, как урчат их желудки.
Я перевернул лепёшку. Ещё минута — и готово.
Снял её с огня, бросил на доску и тут же, пока она была огненной, смазал кусочком сливочного масла. Масло таяло, впитываясь в хрустящее тесто, делая его золотистым и мягким.
Я разрезал гёзлеме на четыре части.
Хасан непроизвольно сделал шаг вперёд, протягивая руку. Его инстинкт главаря требовал, чтобы первый кусок достался ему.
Но я прошёл мимо него. И мимо Омара.
Я подошёл к самому молодому парню из их шайки — тощему, лопоухому пацану в слишком большой для него куртке, который стоял у дверей и жадно глотал слюну.
— Держи, — я протянул ему горячий кусок. — Осторожно, капает.
Парень опешил. Он испуганно покосился на Омара, потом на Хасана, не решаясь взять еду.
— Эй! — возмутился Хасан. — Ты попутал, повар? Сначала старшие, потом шелупонь!
Я обернулся и спокойно посмотрел на амбала.
— На кухне закон простой, Хасан. Ест тот, кто больше всех нуждается. Посмотри на него — он же светится от голода. А сытый боец — ленивый боец. Голодный — злой, но слабый.
