Э-э, болит. Ты в порядке? — Ее отстраненный и холодный голос заставляет меня нервничать. Мой взгляд цепляется за мертвеца, лежащего в паре метров от меня, его голова размозжена на грязном бетонном полу. — Тебя укусили?
Меня пронзает такой страх, о существовании которого я даже не подозревал. Если ее укусили, то она почти…
— Нет. Не укусили.
— Ладно. Тогда что происходит? Почему я связан?
— Ха! Призрак. Теперь-то я поняла. — Она смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Это, блядь, так символично.
— О чем ты говоришь? Ру! Развяжи меня! — Она расхаживает передо мной, механически крутя на пальце мой раскрытый нож. Должно быть, она вытащила его из моего кармана, когда связывала меня.
— Оу. Не нравится, когда мы поменялись местами? — Она останавливается прямо передо мной, и на ее лице нет ничего, кроме безжалостного гнева. — Любишь издеваться, а как самому досталось — не терпишь?
В эту игру можно играть вдвоем.
— Ру. Хочешь чем-то поделиться?
На секунду в ее глазах вспыхивает ярость, а затем она делает выпад, садится на меня верхом, приставляя лезвие к моемугорлу, и дергает за волосы у самых корней, заставляя запрокинуть голову. Мои волосы — о, блядь!
Моей маски нет.
— Чего-то не хватает, Уайк Доусон? — В ее тоне сквозят презрение и горечь предательства, когда она цедит мое имя; лезвие протыкает кожу, и я чувствую, как по горлу стекает кровь.
— Ру. Я могу всё объяснить…
— Черта с два, блядь!
— Смерть… — шепчу я.
— Не смей, блядь, меня так называть! Ты потерял это право, когда исчез! — Лезвие давит всё сильнее, пока ее саму не начинает трясти от ярости.
Отлично. Мы можем разобраться со всем этим дерьмом прямо сейчас. Мой собственный гнев, который я сдерживал последние четыре года, рвется наружу. Я ушел по весьма, блядь, веской причине, и пора ей понять, что я знаю правду.
— Мне пришлось! Ты трахалась с моим отцом! — рычу я в ответ, позволяя яду в голосе вырваться наружу.
Но вместо постыдного шока, которого я ожидал, она отшатывается, словно я влепил ей пощечину. Боль и предательство, мелькнувшие на ее лице, потрясают меня, но они быстро исчезают: она отпускает мои волосы и зло смахивает слезы.
— Ты ничего не знаешь. — Лезвие падает, со звоном ударяясь о пол, пока она встает и делает шаг назад.
— Я видел фотографии своими собственными глазами, Ру. Я просто не понимаю, почему…
— Он насиловал меня, Уайк! Я должна была защитить тебя! — выплевывает она, и отвращение и боль в ее голосе почти выбивают из меня дух.
Прости… ЧТО?
ГЛАВА 35
Ру
— Что ты только что сказала? — шепчет Призрак. — Уайк; кровь стекает по его горлу и впитывается в черную футболку. Его лицо бледнеет по мере того, как правда доходит до его твердолобой башки.
Меня трясет, я вибрирую от эмоций, с которыми не знаю, что делать. Всё это время это был он. Соседский мальчишка, который заставил меня влюбиться в него только для того, чтобы бросить, как и все остальные в моей жизни.
Мне следовало догадаться — по крайней мере, заподозрить. Как я могла быть такой наивной и тупой?
— Ру! Что ты, блядь, только что сказала? — Он ерзает, пытаясь дотянуться до своего ножа, который я выронила, когда он швырнул мне в лицо обвинение в связи с одним из моих насильников. Как он мог увидеть те фотографии и подумать, что я по собственной воле пошла бы на такое? Как он мог даже не спросить меня? Мальчишка, который знал мои самые глубокие страхи и самую темную историю — как он мог просто бросить меня, даже не поговорив со мной? Полагаю, я не значила для него так же много, как он для меня. Я была готова терпеть его омерзительного отца и своего, чтобы уберечь его, а он не смог соизволить даже поговорить со мной, блядь.
Мне нечем дышать, я тону под тяжестью прошлого и боли, которая чуть не убила меня.
— Куда ты пошла? Вернись! — Его голос звучит отстраненно, пока я ухожу, ноги несут меня куда-то — но я не знаю куда. Я знаю только то, что мне нужен воздух — мне нужно вдохнуть чистый кислород и перестать чувствовать, что я задыхаюсь. — Проклятье, Ру.
Дверь распахивается, и солнце ослепляет меня, когда я выхожу на погрузочную платформу. Но я не успеваю сделать и шага, как его сильные руки обвиваются вокруг моей талии, втаскивая меня обратно внутрь, пока я отбиваюсь и пинаю его. Он поднимает меня, как непослушного ребенка, закатившего истерику, и с силой захлопывает дверь.
— Там небезопасно, и ты явно не соображаешь, что делаешь. Тебя убьют.
— Отпусти меня!
— Нет! Я не могу! Неужели ты, блядь, этого не понимаешь? Я не могу тебя отпустить. Я вернулся за тобой!
— Ты, блядь, бросил меня! — кричу я, колотя его кулаками, куда только могу дотянуться. Я не знаю, что делаю. Мне просто нужно бить — его. Он опускает меня на землю и перехватывает руки, прижимая мои к бокам и крепко обнимая.
— Я знаю, — мягко шепчет он, слишком мягко. Мне не нужно его сочувствие или жалость. — И мы поговорим об этом, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты успокоилась, пока не погубила нас обоих.
Я продолжаю биться в его объятиях, сопротивляясь утешению, в котором нуждалась долгих четыре года. Моя борьба сходит на нет под постоянным давлением его тела на мое — так было всегда. Но как только борьба прекращается, она сменяется содрогающимися всхлипами, и годы боли вырываются из меня наружу.
— Ты бросил меня, — тихо плачу я. — Ты, блядь, бросил меня, когда я больше всего в тебе нуждалась.
Его рука убирает волосы с моего лица, пока он сползает вниз по стальной двери. Он опускает нас на землю, разворачивает меня и прижимает к своей груди. Я цепляюсь за него, потому что как бы сильно мне ни хотелось бороться с этим, бороться с ним — он мне нужен. Я хочу его. И я не знаю, как к этому относиться.
— Тшшш. Теперь я держу тебя. И я никуда не уйду. Обещаю. — Он укачивает меня, прислонившись к двери, и я позволяю ему это делать. У меня нет сил с ним бороться. Я не спала всю ночь. Я лежала на том столе над ним после того, как связала его, прокручивая в голове тот последний день снова и снова, перебирая все возможные причины, по которым он мог так меня оставить. Слова
