Вера достала две чистые пелёнки, байковую и хлопчатобумажную, и положила на другом конце кровати. Потом взяла четырьмя пальцами под мышки девочку и с ужасом на лице переложила её на чистое. Но не успела она её завернуть, как из ребёнка со свистом вытекла светло-коричневая масса. Вера чуть не заплакала.
Скинув грязные пелёнки на пол, она на их месте расстелила ещё две чистые пелёнки. Но теперь так просто ребёнка не переложишь.
«Надо её подмыть. Но как? И где? И чего она всё орёт? И поела, и пописала, и покакала. Чего ей ещё-то надо?»
Вера вышла в коридор и стала искать душевую комнату. Но душа в бараке не оказалось. Был только один кран на кухне, да и то с холодной водой. Горячей воды здесь отродясь не было. Это повергло Веру в ещё большее уныние. Она вернулась в комнату и села рядом с плачущей дочкой.
«Как же мне её помыть? Холодной водой её мыть нельзя – простудится. А греть мне не на чем. Кастрюли я не купила. Ох, за что мне эти муки? Ну зачем я её забрала?! Надо было в роддоме оставить. Ничего, я росла в детдоме, и она бы там выросла. И пусть бы легушовская дочка по детдомам скиталась», – со злорадством подумала Вера.
Кое-как, сдерживая тошноту, она подтёрла попку дочери пелёнкой и перенесла её на чистое. Но только она начала пеленать, как под младенцем тут же появился мокрый круг.
– Ты что, издеваешься? – закричала на дочку Вера.
Ребёнок замолчал и, почмокав беззубым ртом, икнул. Обрадованная, что хоть не слышно больше этого противного «уа-уа-уа», Вера повторила процедуру переноса на чистые пелёнки, быстро кое-как завернула дочку и села рядом. Возле кровати лежала целая гора грязных пелёнок. Что с ними делать дальше, где их стирать, где сушить, Вера не знала. Ребёнок опять заплакал.
– Если ты даже обкакалась, больше я тебя пеленать не буду, – сказала Вера дочери и заплакала сама.
Никогда она не была настолько одинока и беспомощна. Всегда, с самого рождения, её окружало много людей. О ней всегда пусть плохо, но заботились. Ей всегда, даже у свекрови, было на кого рассчитывать в трудных ситуациях. А теперь она осталась одна. Да ладно бы одна, а то ещё с такой обузой на шее! И некому помочь, некому подсказать, некому даже хоть словом поддержать!
Внезапно входная дверь распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина с нахальным, но довольно-таки симпатичным лицом и пережженными перекисью водорода белыми волосами. Одета она была в слишком короткий халат, который демонстрировал почти полностью её жилистые в синяках и царапинах ноги и еле сходился на её пышном бюсте, оставляя довольно большую брешь между двумя верхними пуговицами, стянутую английской булавкой, которая, казалось, вот-вот не выдержит напряжения и выстрелит кому-нибудь в глаз. Завершали её костюм мужские носки и дырявые тапки.
– Это долго будет продолжаться? – сразу закричала гостья. – Ты уймёшь наконец своего ребёнка? Мне, между прочим, выспаться надо!
– Ага, ей ночью на бл…ки идти, – заржали за стенкой.
Вера была поражена такой слышимостью.
«Ой, а я-то на дочку кричала. А они всё слышали! Стыд-то какой!»
Дело в том, что стены между комнатами были сделаны из листов фанеры, прибитых к деревянным стойкам, поэтому то, что говорилось в каждой комнате, слышало полбарака.
– Я не могу её угомонить, – оправдывалась Вера, – я не знаю, что ей надо.
– Ты её кормила?
– Кормила. А потом она пописала и покакала.
– Это я слышала. Ох, ёкарный мамай, ну и повезло с соседкой! Давай посмотрю хоть, кого ты в подоле принесла. Дочка?
– Дочь, – Вера нехотя протянула девочку женщине.
Женщина взяла свёрток и заглянула в личико девочке. Та на минуту прекратила плакать.
– Ух ты, какая хорошенькая! – вдруг засюсюкала женщина. – А глазки-то какие! А губки! Ну, мужики, держитесь за яйца, скоро она вам даст прикурить! – крикнула она соседям. – Знатная девка будет!
– Твоя конкурентка, – засмеялся женский голос.
– Ну, пока она вырастет, я ещё погуляю, – миролюбиво ответила женщина.
Вера с недоверием взглянула через плечо женщины на свою дочь.
«И чего там хорошенького? Может, я чего не понимаю? Или она просто смеётся надо мной?»
Девочка опять заплакала.
– Ути-пути, и чего это мы так плачем? А? Давай-ка мы тебя посмотрим, – сюсюкала женщина.
Она положила девочку на кровать и стала разворачивать пелёнки. К удивлению Веры, женщина не испугалась страшного тельца ребёнка.
– Ой, ну кто так заворачивает? Руки бы твоей мамаше пообрывать за такое. Так… Мы сухие, животик у нас мягонький. А чего же мы тогда плачем? А? Кушать, наверное, хочется, да? Сейчас мы тебя покормим. Ну-ка, мамаша, покорми ребёночка.
– Я её уже кормила. У меня там больше нет молока.
– Тогда другой титькой покорми.
Вера послушно достала другую грудь и дала дочке. Девочка с жадностью вцепилась в сосок.
– Вот видишь, она у тебя голодная была.
Пососав полминуты, ребёнок бросил грудь и опять закапризничал. Вера беспомощно уставилась на женщину.
– Эх, родимая, да у тебя молока с мышиную пипиську. Конечно, она будет орать. Тебе её нужно чем-то прикармливать.
– Чем?
– Н-да! Молочная кухня от нас далеко, не наездишься. Придётся обычным коровьим молоком кормить.
– А можно?
– Можно. Мы его с водой разводить будем, – женщина вышла в коридор и гаркнула: – Эй, у кого есть свежее молоко?
Молчание.
– Ну тогда эта девка, ёкарный мамай, всю ночь вам спать не даст. Да и я, чтоб её не слушать, напьюсь и песни орать буду! – пригрозила женщина.
Молоко тут же нашлось. Девочку накормили, и она уснула. Верочка была безумно рада установившейся тишине.
– Спасибо вам! Я так вам благодарна! Если бы не вы…
– Да ладно, свои люди, сочтёмся. Тебя как звать-то?
– Вера.
– Верка, значит? А я Райка.
– Райка – «мужикам портки сдирай-ка», – добавил сосед за стеной.
Гогот послышался сразу из нескольких комнат.
– Да пошёл ты! – вяло огрызнулась женщина.
Райка сразу, как только зашла в эту комнату, обратила внимание на толстую пачку денег на столе. Она всё время поглядывала на неё. И теперь, стоя у двери и собираясь уже уходить, Райка опять взглянула на стол. Не выдержав, она подошла к Вере, наклонилась к самому её уху и шёпотом произнесла:
– Ты когда прописываться будешь?
Верочка не поняла, из-за чего такая конспирация, и ответила вслух:
– Мне надо сначала от свекрови выписаться, а потом уже сюда буду прописываться.
Тут же в дверях возник мужчина в семейных трусах. Он был настолько худой, что трусы сборились на его тощей талии, словно пышная юбка.
– Да-да, у нас положено прописываться, – подтвердил он.
