угрозам, таким как советский коммунизм, и больше – к своим соседям. Между тем, с 1990 года её экономическое производство увеличилось в пять раз, а ВВП на душу населения – в три. Политическая система, условно говоря, стала гораздо более стабильной и развитой. Лидер страны, Реджеп Тайип Эрдоган, неоднократно избиравшийся на пост президента, правит всё более уверенно. Военные оказывают гораздо меньшее влияние на политику; в 2016 году Эрдоган предотвратил попытку переворота, избежав участи, которая постигла многих избранных турецких лидеров. Турция – не исключение. Замените её Индонезией, Бразилией или Кенией, и вы обнаружите схожую картину экономического и политического роста, ведущего к независимости и напористости. Лучшим примером такой модели, конечно же, является Китай.
Один мир, две державы
Любое обсуждение подъёма Китая начинается с ключевой основополагающей тенденции – экономического роста. В начале эпохи после холодной войны на долю этой страны приходилось менее 2 % мирового ВВП. Сейчас этот показатель составляет 16 %. В течение последнего десятилетия Китай являлся единственным крупнейшим источником глобального роста. В настоящее время он занимает первое место в мире по объёму торговли, сместив Соединённые Штаты, которые находились на этой позиции последние семь десятилетий. Китай – крупнейший в мире производитель и второй по величине импортёр, и он обладает самыми большими в мире валютными резервами. Он занимает первое место в судостроении и производстве солнечных батарей и ветряных турбин. Это крупнейший в мире рынок автомобилей, компьютеров и смартфонов. В стране насчитывается 226 из 500 самых быстрых компьютеров в мире, что в два раза больше, чем в США.
Другими словами, Китай достиг своей цели. Его подъём оказался настолько драматичным, что теперь можно увидеть очертания биполярной международной системы. Соединённые Штаты, безусловно, остаются страной номер один, однако отличие любой биполярной системы заключается в том, что две ведущие державы опережают все остальные, и это, безусловно, относится к Соединённым Штатам и Китаю. (Когда теоретик внешней политики Ганс Моргентау назвал порядок после Второй мировой войны биполярным, он рассуждал так: после краха британской власти США и СССР возвышались над всеми остальными крупными странами.) В 2020 году доля Китая в мировом ВВП занимает второе место, но она почти такая же большая, как у четырех ведущих стран вместе взятых. Его оборонный бюджет в настоящее время уступает только США – но и там военные расходы Китая больше, чем у четырёх стран (о них речь ниже).
По мере роста экономической мощи Китая, снижается влияние Европы. Доля США в мировом ВВП остаётся приблизительно неизменной с 1980 года. Но что касается стран, входящих в ЕС, с 1990 года их доля в мировой экономике сократилась с 30 % до менее 20 %, а в геополитическом плане ЕС по-прежнему неэффективен как единая держава. Самая богатая европейская страна, Германия, примерно на четверть меньше экономики Китая. Другие страны даже не находятся в той же лиге. Индия, которую часто называют противовесом Китаю, имеет ещё меньшую экономику, примерно пятую часть. Россия обладает некоторыми формальными признаками крупной державы, такими как право вето в Совете Безопасности ООН и огромный ядерный арсенал. Но её экономика в настоящее время составляет одну восьмую часть от китайской, а военный бюджет – одну четверть.
Двух одинаковых биполярных систем не существует. Советский Союз сравнялся с Соединёнными Штатами по военной мощи (по крайней мере, по некоторым показателям), но по всем остальным критериям он сильно отставал. Китай в некотором смысле является зеркальной противоположностью. Его вооружённые силы по-прежнему намного слабее американских, но во многих экономических и технологических сферах он является равным конкурентом. Третья и четвёртая по величине экономики мира – Япония и Германия – в силу исторических причин обречены играть несколько пассивную роль в международных делах. Всё это означает, что между двумя сверхдержавами и всеми остальными растёт пропасть.
Суждено ли нам столкнуться с конфликтом между двумя полюсами в формирующейся международной системе? Учёные, начиная с Фукидида, давно беспокоятся об опасностях «перехода власти», когда растущая великая держава сталкивается с устоявшейся. Первоначально Китай и Америка не выглядели как соперники. К 2006 году экономическая взаимозависимость между двумя странами казалась настолько глубокой, что учёные Нил Фергюсон и Мориц Шуларик придумали слово «кимерика», утверждая, что «Китай и Америка фактически слились в единую экономику». Однако после мирового финансового кризиса, с приходом к власти Си Цзиньпина в Китае, а затем Дональда Трампа в Америке, ситуация начала разлаживаться. К 2020 году между двумя странами накопилось множество противоречий, связанных с торговлей, технологиями и геополитикой. Пандемия позволила им вырваться наружу, причём Вашингтон усилил как риторику, так и действия против Пекина. Оглядываясь назад, скажут ли будущие поколения, что самым глубоким последствием COVID‑19 стало начало второй холодной войны?
Перемены в китайско-американских отношениях произошли в обеих столицах. При президенте Си Цзиньпине, пришедшем к власти в 2012 году, Пекин стал гораздо более напористым на международном уровне – от захвата индийской территории до утверждения морских претензий в Южно-Китайском море. Он установил больший контроль над Гонконгом и добивается уважения от стран, получающих китайскую иностранную помощь и кредиты, одновременно оказывая давление на государства, фирмы и глобальные организации, чтобы те приняли позицию Китая по Тайваню и другим вопросам. Министерство иностранных дел стало более воинственным, придерживаясь новой «дипломатии воина и волка» – подход, получивший название от китайской франшизы боевиков, показывающей, как китайские военные наращивают свою мощь по всему миру.
Администрация Трампа, со своей стороны, вступила в должность, решив жёстко обойтись с Пекином. В частности, она стремилась отделить Соединённые Штаты от этой страны в экономическом и технологическом плане, причём с началом пандемии эти усилия перешли в риторическую фазу. Китай также усмотрел возможность. В значительной степени усмирив вспышку у себя в стране и уклонившись от решения вопроса о первоначальном ненадлежащем контроле за распространением вируса, Пекин переключился на поиски преимуществ за рубежом, отправляя медицинские товары и экспертов, чтобы завоевать расположение с помощью «дипломатии масок». Контраст между подходами двух стран к связям с общественностью в связи с пандемией невозможно представить себе более разительным. Китай пообещал выделить 2 миллиарда долларов на глобальную борьбу с COVID‑19, в то время как США урезали финансирование Всемирной организации здравоохранения и вообще вышли из её состава. На самом деле, до сих пор взносы США в ВОЗ намного превышали взносы Китая, в то время как американская помощь другим странам в борьбе с COVID составляет 2,4 миллиарда долларов. Америка остаётся опорой международного порядка, но подстрекательские заявления Трампа омрачили эту реальность. Пекин выиграл раунд публичной дипломатии, что придало
