Дэвиду.
– Но я думала…
– Я уже говорила, что меня не надо спасать. Спокойной ночи, тетя, день был долгим.
Я разворачиваюсь и направляюсь в свою комнату, не сожалея о том, что не закончила разговор. Милость опять сменяется на гнев. В очередной раз. Стоит кому-то затронуть тему Дэниэля, и я сразу срываюсь с цепи. Но сегодня я не буду думать об этом. Достигнув кровати, слишком утомленная своими мыслями, я сразу засыпаю.
***
Как это обыкновенно бывает, если тебе начинает казаться, что жизнь налаживается, не сомневайся, тебе только кажется. Новый день приносит новые неприятности, а утро не становится мудренее вечера.
Спускаясь по лестнице я слышу приглушенные голоса, доносящиеся из кухни. Один из них заставляет моё тело покрыться мурашками, и отнюдь не приятными. На негнущихся коленях я захожу в кухню и мой взгляд встречается с маленькими птичьими глазками человека, которого я ожидала и одновременно боялась увидеть вновь.
– Ну, здравствуй, Стейси! – звучит хриплый старушечий голос матери-настоятельницы. – У тебя есть одна вещь, которая принадлежит мне, и я бы хотела незамедлительно ее вернуть.
Глава 16
Блажен тот, кто ничего не ждёт, ибо его никогда не постигнет разочарование.
Бенджамин Франклин
Я застываю на месте, разрываемая противоречивыми эмоциями. С одной стороны, меня совершенно не гложет чувство вины перед матерью-настоятельницей. Я уверена – дневники принадлежат мне, как когда-то Катрин. Стечение обстоятельств привело их в монастырь, но этого мало для того, чтобы монастырь присвоил их. С другой же, мне неловко перед Матильдой за то, что она стала свидетельницей этой неприятной беседы. Она уже много недель волнуется за меня, и визит монахини лишь ещё больше разбередит её чувства.
– Да что вы такое говорите? – Тётя скрещивает руки на груди, как бы защищаясь от обвинений, в которые не может поверить. – Стейси бы никогда ничего не украла. Это какая-то ошибка, правда, девочка?
Она переводит взгляд с незваной гостьи на меня, надеясь увидеть в выражении моего лица подтверждение своим словам, но вдруг резко отшатывается.
– Стейси… Неужели ты?.. Неужели это правда? – недоверие в ее голосе сменяется явным разочарованием. – Почему?
Я подхожу к кухонному островку, наливаю себе чашку черного кофе, и только после того, как делаю глоток, отвечаю. Моя речь обращена больше к матери-настоятельнице, нежели к Матильде.
– Ничего чужого я не брала. Лишь вернула то, что и так принадлежит мне. – Я уверенно встречаю взгляд монахини и вздергиваю подбородок.
Мне нечего стыдиться. Да, я поступила рискованно, нарушила парочку законов, но моя совесть чиста. Именно в этом я убеждаю себя, наблюдая за переменчивой реакций матери-настоятельницы, которая недовольно хмыкает, а затем достаёт из черного, потрепанного портфеля, расположившегося у нее на коленях, листок бумаги. Она протягивает его мне с жутко самодовольным видом, и меня пробирает мелкая дрожь.
– На, прочти-ка, а потом поговорим. – Я всё ещё смотрю на листок, но не решаюсь взять его в руки. – Бери, бери! Чего тянешь? Или боишься последствий?
Она делает глубокий вздох, после чего продолжает.
– Понимаешь ли, Стейси, у меня никогда не было задачи испортить тебе жизнь. Не собираюсь делать этого и сейчас. Тебе может казаться, что все вокруг являются участниками заговора против тебя, или скорее господина Де Лабома, но ты глубоко ошибаешься. Возьми документ, прочти, что там сказано… а потом верни, пожалуйста, тетради.
Поколебавшись еще несколько секунд, я все же выхватываю листок из её сухой, морщинистой руки. Быстро пробегаю глазами текст, осознавая, что с каждой новой строчкой моё сердце бьется чаще, и наконец дохожу до абзаца, который всё объясняет.
"Сиим завещаю всё, что имею, включая медальон и дневники, доставшиеся мне от матери, монастырю"…
Марсели Монвуазен, подпись
– Это?.. – я не заканчиваю фразу.
– Завещание дочери Катрин – воспитанницы нашего сестринства. Она самолично завещала тетради монастырю. Поэтому по закону они тебе не принадлежат. – Она забирает у меня листок и кладет его обратно в портфель. – Ты, конечно же, можешь попытаться оспорить право наследования, но сдаётся мне, цель, с которой ты одолжила дневники, уже достигнута. Поэтому, будь добра, принеси их мне, и я больше тебя не побеспокою.
– Но цель не достигнута, – с горечью произношу я. – Я не нашла то, чего искала.
– Стейси, – тетя неожиданно вмешивается в разговор, – просто отдай дневники матери-настоятельнице, пока она проявляет к нам великодушие и не заявляет в полицию. Мы обе знаем, что ты не отыщешь в этих записях ничего нового.
Я смотрю на неё и замечаю, что обычное волнение в ее взгляде сменяется чем-то другим, еще более неприятным, терпким. Тем, что заставляет желудок сжиматься, – осуждением и разочарованием.
Не способная больше выдержать ни минуты позора, выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату. Помню, однажды, классе в седьмом, я не сделала домашнее задание по французскому, и, как это обычно бывает, именно в этот день меня вызвали отвечать перед всем классом. Я вышла к доске, двадцать пар глаз уставились в мою сторону, ожидая ответа, но я просто стояла и молчала. Я замерла. Не могла пошевелиться или что-то сказать. Губы меня не слушались. Ладони потели. Ноги как будто приросли к полу. Преподавательница что-то говорила, но я не слышала её. Спустя несколько минут, наконец-то выйдя из ступора, я выбежала из класса. Следующие полчаса я провела в туалете для девочек, избавляясь от завтрака, заботливо приготовленного мне мамой. С тех пор не было ни одного случая, чтобы я появилась на уроке, не выучив домашнего задания.
Однако сегодня, в этот самый момент, медленно поднимаясь по лестнице, я впервые с того случая чувствую себя уязвимой, неподготовленной, растерянной. Прошло уже больше десяти лет, а я всё та же маленькая девочка, совершившая ошибку, а затем пойманная с поличным. Только мне уже не тринадцать. Подобные ошибки больше не прощаются легко. Их нельзя списать на неопытность, юность или ветер в голове.
Я достаю дневники из под подушки, последний раз провожу пальцами по истрепашейся обложке, и мысленно прощаюсь с ними. Смиряюсь с этой потерей, какой бы незначительной она не казалась на первый взгляд.
***
Когда я возвращаюсь на кухню, мать-настоятельница сидит на прежнем месте, допивая свой кофе.
– Полагаю, это ваше, – бережно протягиваю ей тетради, и она ловким движением перехватывает их, а затем отправляет в свой бездонный портфель, куда ранее положила завещание.
– Что ж, – монахиня встает со стула и стряхивает с сутаны невидимые крошки. – Благодарю за гостеприимство, Матильда!
Тетя сидит за столом, уронив голову на руки, и лишь кивает в
