Европа. «Численное» же значение, конкретная сущность ее проявляются в явлениях революционной российской действительности. Это и дает возможность европейцам, внутренним и внешним, в глазах мало задумывающихся людей превозноситься своей «чистотой» перед той российской революционной грязью, которая есть прямое порождение и проекция этой «чистоты».
4
Завоевания революции есть. Они доведены до предела. С точки зрения суммы («равнодействующей») пожеланий всех ее идеологов она должна быть признана блестяще удавшейся. Вместе с коммунистами пришел добролюбовский «настоящий День» – в этом нет никакого сомнения. Грубо фактически, эти завоевания сводятся к разности между Россией времени начала революции и Россией наших дней, как в материальном, так и в духовных аспектах. В этом смысле, конечно, предельным достижением революции и вместе с тем выявлением ее сущности надо считать уничтожение самого имени России и провозглашение на ее территории С. С. С. Р. Этот итог был фактически уже задан в самом начале революции. Таков смысл выражений в роде: «бывшая Российская империя», «страна и революция», пущенных в ход умеренными социалистами и либералами с первых дней катастрофы. И действительно, там, где воцарилась революция (Европа), там нет места России, а может быть лишь «страна» или же С. С. С. Р. в качестве фактического или возможного поля для европейской колонизации во всех смыслах (будь то нефтяные, земельные и проч. концессии или «проповедь» Фетлера, иезуитов-латинян и т. п.).
Успех революционного разрушения России, помимо массы других способствовавших ему обстоятельств, надо главным образом приписать тому, что революционная пропаганда всегда шла навстречу темным инстинктам элементарной анархии и бесправия. В сырой и безобразно-безликой массе социального до-бытия, фундирующей явления исторического бытия и сверхбытия (быт и духовное творчество), действуют силы притяжения (сложения) и отталкивания (разложения), силы примитива и силы элементаризма. Причем элементаризм это то, что социальная масса привносит только от себя (материя в платоновском смысле с ее «темным и трудным видом», хаос «безвидный» и «неустроенный»); примитив же и примитивность это то, что масса получает извне от бесконечного богатства трансцендентного ей Абсолюта. Примитивность начальна, изначальна; она, собственно, и есть завязь истории, ее эмбрион. Элементарность же, элементаризм, элемент есть доначальное, докачественное состояние (не в смысле временном, а качественном, сущностно-ценностном). Элемент цены не имеет, и поскольку пребывает в себе, вечно дробясь и саморазлагаясь – он никому не нужен, – он «соль, потерявшая силу и выбрасываемая на попрание людям»; это и есть голая анти-иерархия и ан-архия, которым в духовной динамической сфере соответствует «принцип наименьшей траты сил». В плане исторического домостроительства нужны обе эти силы, ибо без примитива нет плодоношения, ценности, выявленного и оформленного бытия; а без элементарной работы отъединения нет тварной самостоятельности, которая явно входит в планы Провидения и без которой мы впадаем в нечестивый пантеизм.
Коль скоро тварь замыкается в своей самости – она теряет свою ценность; уходя от примитива, она разлагается – здесь генезис зла. И мы видим, как в процессе своего происхождения зло онтологически близко к социальному моменту, мы видим, как самозамкнувшаяся элементарность, неприемлющая «рождения в примитив» (это неприятие и есть «восстание», «бунт», «вкушение от древа познания добра и зла») немедленно выявляет себя в качестве разрушительно-революционного момента. Такое изначальное сочетание метафизического бунтарства с социальным особенно ясно символизируется в теократической катастрофе – бунте Корея, Дафана и Авирона, равно как и во многих отпадениях ветхозаветного Израиля.
Так случилось и в России. К этому надо еще присоединить и то, что в связи с особенной ценностью, качественной и количественной, «примитива» русского социального субстрата до чрезвычайности всегда велики были его элементарно-центробежные, антииерархические и анархические тенденции – по принципу равенства действия и противодействия. Богоношение с соблазнительной легкостью сменялось богоборчеством, а государственный смысл и государственная страда – анархической бессмыслицей и государственным безделием. Навстречу этим отрицательным лжесилам и пошла революционно-социалистическая интеллигенция, зажегши бикфордов шнур, проведенный к минированным полям русского бытия, опасность которых удесятерялась трагической историей и бесчисленными ошибками власти, к концу предреволюционной эпохи превратившимися в одну сплошную ошибку и безобразие. Элементаризм идеологии пошел навстречу элементаризму социальных противусил. Последним и объясняется тот головокружительно-быстрый темп, с каким русская серая масса усвоила (не понимая!) немудреную, впрочем, иностранщину полумагических формул, состряпанных в барски-интеллигентском, революционном подполье.
Правовая и государственная устойчивость европейского «материка» объясняется тем, что развивавшаяся в процессе органического бого- и церквеборчества западная государственность дала элементаризму форму и видимость государственно правового бытия[56]. На Западе право и государство в его новейшем виде пошли навстречу элементаризму, и потому они там действительно насквозь буржуазны и психологистичны. В этом смысле Европа сделалась положительно непомнящей родства, и понятия права, бесправия, правды и неправды, преступления и добродетели в абсолютном смысле (т. е. вне данной конъюнктуры, не релативистически) ей теперь уже абсолютно недоступны. В международной обстановке это проявляется с особенной яркостью. Но если присмотреться к частным законодательствам, то увидим, что и в них подлинно юридический смысл в главном утрачен и что почти всюду царит прикрытая формулами юридизма психология выгодности (идеологической и экономической[57]). Поэтому глубоко прав д-р Фрейнд, высказавший однажды мнение, что германское право гораздо ближе к советскому, чем русское дореволюционное. Почтенный юрист, конечно, только не совсем усвоил себе метафизический смысл высказанной им истины.
Не то было в истории России. В ней элементаризму масс предносилась религиозно правовая государственность с ее абсолютным юридизмом, коренящимся в сознании идеала Божьей правды. Правда этой государственности была коррелатна религиозно-моральному сознанию. Она отвечала концепциям в этом смысле народного примитива (мы говорим, конечно, о заданности, а не об абсолютном ее осуществлении). И такой народно-правовой примитив при всей своей идеологической устойчивости временами обнаруживал необыкновенную гибкость, позволявшую ему вбирать все наиболее ценное и существенное, что выработала в этом смысле греко-римская культура. В эмпирическом же своем бытии народные массы отвечали на ими же выработанный идеал по-различному. Здесь пределы их упругости были очень узки, и за ними легко начинались свойственные русскому народу деформации. Слепой морализм часто смешивал право с моралью и требовал Правды Божьей там, где такое требование было скрытым лицемерием и приятием имени Господа Бога всуе, где механическое привнесение религиозных понятий (любовь и мораль) в право были его искажением; последнее оказывалось возвращением к элементаризму, но только с противоположного конца.
Как западное буржуазное право, так и толстовско-сектантский филантропизм играли одинаково революционную роль в России. Своеобразному, строгому, прекрасному и в то же время глубоко и по настоящему человеколюбивому и человечному зданию русской религиозно-государственной идеи оставлен был лишь ненадолго небольшой клочок твердой почвы; и осаждаемая со всех сторон бесчисленными врагами, она ныне погребена под обломками разрушенного революцией государства. Но верим, не умерла.
Вопреки всем действительным и
