может быть никакой истории, но только своеобразный «спектр во времени». Согласен с ними и Овсянико-Куликовский, автор «Истории русской интеллигенции», предприятия явно безуспешного, даже для сил, далеко превосходящих более чем скромные возможности популярного профессора. Он находит в глубине идей Чаадаева «зерно какой-то грустной правды» (аналогичным образом относятся к коммунистам «умеренные» социалисты). Признание этой «грустной правды», т. е., что «будущего у России нет», должно естественно привести к заключению, что интеллигенции, как ее понимает автор, в качестве «образованной и мыслящей части общества, созидающей и распространяющей общечеловеческие и духовные ценности», Россия не может и не должна иметь. А потому не должны в ней писаться «книги по истории наук, философии, техники, искусства, общественных движений и политических партий».
Этот с внутренней необходимостью вытекающий из основных предпосылок императив интеллигенция неуклонно блюла и блюдет по сей день. Она не только не пишет деловых книг, но всячески мешала и мешает пишущим – теперь с помощью смертной казни, арестов, ссылок и высылок. Некоторое исключение делалось только для «Истории общественных движений» и «Истории политических партий» – да и то потому, что под этим разумелась, в сущности, история завоевания и уничтожения России.
По указанной причине в нашей Родине произошло характерное разделение и борьба между «людьми умственного труда» и «интеллигенцией». Часто такое противоборство и разделение происходили в душах одного и того же человека, напр. А. И. Герцена, В. С. Соловьева и др. Но в огромном большинстве случаев разделение было персональным и групповым. Стоит только сопоставить поэта Пушкина и интеллигента Писарева, философа Юркевича и интеллигента Чернышевского, поэта Фета и интеллигента Добролюбова, мыслителей-славянофилов (А. С. Хомякова, Ю. Самарина, бр. Киреевских, бр. Аксаковых) и интеллигента Михайловского, ученого-энциклопедиста Н. Н. Страхова и интеллигента Лаврова, химика Менделеева и интеллигента Н. Морозова (шлиссельбуржца), историков С. Соловьева и В. Ключевского и интеллигента Щапова… Наконец, ряд замученных, заморенных голодом, расстрелянных и изгнанных ученых, философов, поэтов – и их палачей интеллигентов-коммунистов. Сказанное объясняется тем, что российская радикальщина (интеллигентщина) между прочим есть перенесенный внутрь страны кордон для недопущения подлинного просвещения и учено-технической работы, который был в свое время воздвигнут Европой вокруг границ России. Петр I, вопреки шаблонным суждениям, не уничтожил его, а перенес внутрь страны. Ныне он усилиями интеллигентов-коммунистов превращен в настоящую стену (и «стенку»), ради возведения которой только и терпятся ими пресловутые «спецы».
Что же касается интеллигентов дореволюционного периода, то они пребывали всегда «в состоянии брожения» и не хотели ни при каких обстоятельствах «обосноваться» на «прочном базисе разнообразного и плодотворного культурного труда», ибо такое «обоснование» они могли бы мыслить только на почве Европы. Конструктивную работу в России они сочли бы и считают за худший вид контрреволюции и не желают ее; из боязни усиления того врага (России и русского народа), который они призваны завоевывать и уничтожать. Так наз. революционное или социалистическое строительство, конечно, есть лишь внешне спокойно производимая работа уничтожения и распыления – то, что мы назвали выше элементаризацией. А «тоска» интеллигенции дореволюционного периода есть эмоциональное выражение невозможности беспрепятственной «работы» в этом направлении. «Проклятые вопросы» сводились, в сущности, к следующему: «кто виноват», что не дают возможности развить до максимума разрушительную деятельность, и «что делать», чтобы приобрести эту свободу разрушения.
Злое назначение и злое дело интеллигенции как раз и состояло в том, чтобы тщательно проверять и фильтровать все то, что шло к России извне и производилось изнутри. В результате такой цензуры отбрасывалось и не допускалось все имевшее положительное значение, во всех сферах: от хозяйства до чистого искусства, науки, философского умозрения и всячески распространялось и внедрялось все разрушительное и отрицательное. Подобная функция была возможна по той причине, что в силу исторических условий (гл. образом Петровской реформы) в руках западнической интеллигенции оказались технические орудия просвещения: устное и печатное слово. Красное иго интеллигентской цензуры тяготело над Россией чуть не за сотню лет до того, когда интеллигенция получила в свои руки аппарат полиции, террора и сыска в государственном масштабе. Поэтому ум русского общества издавна систематически питался извращенными представлениями. Работа интеллигенции сводилась к тому, чтобы из духовной сущности деятелей крупного масштаба и разностороннего содержания поднести, муссировать то, что могло быть истолковано в отрицательном разрушительном смысле, тех же лиц, в духовном содержании которых таких сторон не оказывалось или оказывалось мало, вовсе замолчать и ошельмовать. Примеры первого приема: Пушкин, Гоголь Чаадаев. Примеры второго: Фет, Аполлон Григорьев, славянофилы, Константин Леонтьев, Катков и др.
В области хозяйственной жизни и внешней политики наблюдаем аналогичные явления: община превратилась в средство вторичного закрепощения крестьянина, а борьба с «буржуазией» и «кулаками» – в борьбу с обогащением народа и его технической цивилизацией. Считалось, что богатый и цивилизованный народ нельзя будет провоцировать на революционный взрыв, бывший в глазах интеллигенции самоцелью. В сфере же внешней политики мы находим определенную линию последовательной государственной измены и пораженчества. Всякие попытки объяснить это странное и уродливое явление до сих пор были неудачны (не говоря уже о сознательно недобросовестной лживости и тактическом апологетизме). Такая неудача объясняется тем, что не была усвоена единственно правильная точка зрения на радикальную интеллигенцию как на авангард и форпост запада во враждебной ему стихии России-Евразии.
Только при таком взгляде мы поймем, почему говорящий о позоре «тепла и довольства родного угла» в России интеллигент, переехав в Европу, не только оправдывает это тепло и довольство, но ими же пользуется для обвинения России в отсталости и некультурности. Последнее же в большинстве случаев было сознательной ложью, рассчитанной на незнающее ни России, ни Европы легковерие и зловерие…
9
Российские революционеры как ренегаты, с одной стороны, и как тайно воюющие во враждебном лагере (т. е. в России), с другой, подлежат бесконечно более низкой квалификации, чем иностранные «противостоятели» России. Западноевропейские учения, побывав в руках российских радикалов, из стройной и нередко в научно-хозяйственном смысле очаровательной, хотя и нечестивой системности вырождаются в бессмысленный или злосмысленный набор квазинаучных фраз, аморальность которых соперничает с нелогичностью и ненаучностью; закономерная же ложно-лживость, имеющая в Европе свое, так сказать, достаточное основание, здесь превращается в специфическую, до крайности безобразную во всех отношениях ложь, навет и сквернословие (копролалию), каковому в особенности принадлежит почти весь без исключения агитационно-популярный печатно-словесный мусор интеллигенции.
Революционная интеллигенция приписывает своим противникам и всему ею ненавидимому свои же собственный свойства и деяния, не находя – что, конечно, совершенно справедливо – ничего худшего для их опорочения. Но этим она доказывает, что действительно и сознательно служит злу, так как сама же это зло в других порицает и осуждает. Можно сказать, что вся система оклеветания религии, семьи, государства, культуры вообще
