трудиться. Поверьте – не стоит. Гораздо лучше будет группировать вопиющие факты так, чтобы из одного сопоставления их видно было, в чем дело» (Письмо XXX. апрель 1860 г. Петербург ibid. стр. 77). Настойчиво проводимая в цитированном материале политика «дразнения общественной воли», для которой целью было полное разрушение, совершенно смутно и притом отрицательно, в сущности фиктивно понимаемыми чертами «нового строя» сосредотачивается и сгущается в идеологии «партии черного передела» лет на 15–16 позже дат приведенной переписки. Эта партия имеет огромное значение в «истории» российской радикальщины, так как в ней сгустились и выкристализовались нигилистические течения, главными источниками которых были Добролюбов и Чернышевский. Из нее же идеологически вышел корифей русской революции Н. К. Михайловский, препарировавший впоследствии названную идеологию «под науку». Наконец, путем почкования и деления из названной партии образовались различные породы народников и марксистов (Стефанович, Плеханов, Аксельро – бывшие чернопередельцы).
«Целями партии, – говорит А. Тун (авторитетный историк партии с.-р.), – они… признавали цели анархического социализма. Аграрная революция являлась в их глазах лишь минимумом в сравнении со всем переворотом; но она могла служить подготовительным шагом. Но даже и здесь необходимо было считаться с предубеждениями (sic) массы. Необходимо было исходить из требований самого народа, каковы: увеличение земельных наделов, уменьшение податного бремени, организация земельного кредита, расширение крестьянского самоуправления, защита от административного произвола, и затем постепенно расширять их. Но эти требования ни в коем случае не следовало рассматривать, как цели, они могли служить лишь как предлог для агитации. Ибо если бы такие паллиативные меры были осуществлены, то они послужили бы только для укрепления существующей ненавистной системы» (А. Тун. «История революционного движения в России». Перев. с нем. под ред. и с прим. Л. Э. Шишко, стр. 248–249).
Основная противоположность между интересами революции и народа выступает в приведенном отрывке с подавляющей несомненностью и огненно-яркой очевидностью. Перечислены с каким-то ясновидящим чутьем действительно насущные потребности русского народа, удовлетворение которых должно быть целью всякого подлинного народного движения и выдвинутого им правительства. И вот эти потребности и нужды перечислены для того, чтобы осуществление их отвергнуть, а выдвигающий их естественный, творческий законный инстинкт жизни признать средством, подлежащим использованию в целях саморазрушения носителя этого инстинкта.
Примечательно и то, что правительственная система, даже в случае осуществления всех народных нужд, признается все же «ненавистной». Значит, и ненавидима она вовсе не за то, что народных требований не осуществляет или осуществляет их плохо. Понимание революции как самоцели и народа как средства, как «пушечного мяса» с легкостью можно уловить в саморазоблачающихся признаниях и более ранних представителей указанного течения.
«Выход из этого …положения …один – революция, кровавая, неумолимая, революция, которая должна изменить радикально[69] все без исключения основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы». (Прокламация «Молодая Россия», 1862, А. Тун, стр. 43).
Сущность современного строя С. С. С. Р. и процесса, его утверждающего, предвосхищена в этом документе исчерпывающе. Но еще замечательнее, что марксистами – именно авторитетным Плехановым, вышедшим из этой же среды, – сделано в полемическом пылу признание, которое хотя и отнесено на счет народников, но, конечно, может быть распространено на основании приведенного материала на всю радикальщину в ее отношении к народу.
«Как остроумно заметил впоследствии Плеханов, народовольцы рассуждали не о том, нужна ли рабочим революция, а о том, нужны ли рабочие для успеха революции, которую партия представляла себе в виде политического заговора» (Аксельрод, «Красное Знамя в России», стр. 29, приведено А. Тун, стр. 325). Удивительно ли после этого, что, по авторитетному признанию А. Туна, революционеры принадлежали к числу инициаторов еврейских погромов? В 1884 г. 30 августа «Исполнительный Комитет» выпустил «очень резкую прокламацию против евреев». В этой, потом, впрочем, «взятой назад» и по возможности уничтоженной, прокламации сообщалось, что «народу живется тяжело и он ходит босиком, а у евреев хорошие дома»… От нового царя теперь требуют, чтобы он не притеснял рабочий народ. Если же он не перестанет, то испытает на себе силу исполнительного комитета. Тогда народ должен пойти вместе с ним против евреев, господ и царя. «Помогите же нам! Восстаньте, рабочие! Отомстите господам, грабьте евреев и убивайте чиновников!» (Таково «приблизительное» содержание, в котором едва ли краски сгущены. А. Тун, стр. 261. См. «Материалы по истории еврейских погромов» т. I, Петроград, 1920.)
12
Обратимся теперь к центральной фигуре дореволюционного заговора – пресловутому Н. К. Михайловскому.
Размеры настоящего очерка не позволяют нам подробно заняться опровержением «философско-социологических» измышлений Михайловского[70].
Нас интересует, во-первых, социалистический максимализм Михайловского, сосредотачивающий в себе максимализм всех разновидностей народников и нигилистов. Во-вторых, нас интересует антигосударственная пораженческая тенденция идеолога с.-р., каковую окончательно завершает система революционной тактики 1917 года, далее быстро перешедшая в большевизм. Что касается «правых» с.-р., идеология которых не во всем совпадает с идеологией Михайловского, то последние, равно как и с.-д. меньшевики, играют при максималистах роль толстовского либерализма, чем их значение как пассивных охранителей зла и исчерпывается.
«Привет вам, братья! Привет вам с родины Руссо и во имя Руссо, чье широкое сердце умело ненавидеть и политическое и экономическое рабство, чей широкий ум охватывал принцип политической свободы и принцип социализма, земли и воли» (Письмо 1-ое из «Политических писем социалиста», впервые напечатано в № 2 газеты «Народная Воля»).
Несмотря на фантастичность всей этой тирады, представляющей злостную смесь «французского» с «нижегородским», замечательно в ней то, что автор ее сознается в нерусском происхождении нелепого лозунга «земли и воли». Далее.
«Если бы Царь-Освободитель Александр Милостивый обладал юмористическим талантом царя-мучителя Ивана Грозного, он рассылал бы по монастырям синодики, не короче тех, в которых Иван поминал «невинных страдальцев». Александр Милостивый никого на кол не сажает, в реках не топит и собственных царских рук не обагряет кровью верноподданных баранов. Но в три века бараны переродились».
Далее идут: рекомендуемая автором приведенной выдержки тактика, пользуясь которой, можно было бы разрушить государство «верноподданных баранов», и еще новый образчик ненависти к этому государству и к совершенствующему его реформизму.
«Вы боитесь конституционного режима в будущем, потому что он принесет с собой ненавистное иго буржуазии. Оглянитесь: это иго уже лежит над Россией… У русского гербового орла две головы, два жадных клюва… они связаны единством ненасытного желудка»…
«Живите же настоящим, боритесь с живым врагом: он не щадит вас, за что вы будете систематически щадить его?»
Требование систематического террора главой «Отечественных Записок» заканчивается призывом: «Бейте же по обеим головам хищной птицы! Vogue la galère!» Женева, 2 ноября (21 октября) 1897 г.
Мы не будем
