для фирмы Ходчсон, Лотер и Ко., сочиненную автором «Что делать», который уверяет читателя, что фирма «очень солидная» и что не надо ждать «никакой катастрофы».
Идеология, развиваемая автором «Что делать», могла явиться результатом только страшного духовного падения, или как говорит Н. Н. Страхов, «остановки развития». Такая остановка, прежде всего, проявляет себя в виде дилетантской некомпетентности во всех сферах вообще и в сфере наук о духе в особенности. Если же к некомпетентности, обнаружившейся в зрелом возрасте, присоединяется безнадежная остановка развития, то получается то явление, которое давно уже известно под именем «недоросля», и о чем уже шла речь. В старину таких людей называли «невегласами». Выработка таких «невегласов» путем устранения знакомства с духовными предметами, духоугашения, специфической тренировки в духовном минимализме и составляет отличительную черту социалистической педагогики. Она хотя и проявилась во всей своей неприглядности лишь в С. С. С. Р., но корнями опять-таки уходит в эпоху общего нигилизма; ее отцом надо считать известного Н. Огарева с его программой «École polytechnique populaire»[75], а ее бардом – Д. И. Писарева. Писарев говорит: «Я не могу, не хочу, не должен быть ни Рафаэлем, ни Гриммом ни в малых, ни в больших дозах» («Русск. Слово», 1864, авг.). «Философские вопросы останутся непонятными для человека, одаренного здравым смыслом и непосвященного в мистерии философских школ (т. е. невежественного!); это обстоятельство, (т. е. невежество!), как мне кажется, служит самым разительным доказательством незаконности, или вернее, полнейшей бесполезности подобных умственных упражнений… Если все вообще, а не одни избранные, должны и желают учиться и размышлять, то не мешало бы выкинуть вон из науки то, что понимается не многими и не может никогда сделаться общедоступным» (курсив мой, В. И.).
Вряд ли проповедь обскурантизма звучала в истории мировой культуры когда-нибудь более громко и бесстыдно, чем из уст людей, называемых российской революционной интеллигенцией и представляющих ядро и центр «европеизма» на русской почве… Непосредственными продолжателями и осуществителями на деле обскурантских устремлений Писарева являются в настоящее время адепты т. назыв. «социалистической», «красной» «науки», вроде Бухарина, Преображенского, Богданова и др. Сюда же должны быть отнесены и «дореволюционные» «ученые» социал-позитивисты, как-то: Лесевич, Гольдштейн, Шулятиков и др. Книга последнего «Оправдание капитализма в зап. европ. философии» воочию показывает нерасторжимое тожество писаревского обскурантизма с марксистским социалистическим прогрессизмом.
14
Всякому пытающемуся углубиться в проблему зла угрожают две опасности. Ему приходиться лавировать между Сциллой субстанциальности зла и Харибдой отрицания факта зла. Первая приводит к дуализму добра и зла со всеми его последствиями. Вторая – к этическому и релятивистическому безразличию, что есть антииерархия (= анархия). Так как дуализм есть тоже нарушение иерархии (в виде онтологически нелепого «двоеначалия»), то можно сказать, что обе крайности суть результаты действия антииерархических соблазнов, хотя антитетичных друг другу, но диалектически стоящих на одной и той же почве.
Крушение иерархического принципа есть вообще уклон, установка к небытию, ибо последнее, что можно понять и постигнуть в онтологической проблеме (которая есть в то же время и проблема ценностей), это то, что она базируется единственно на иерархии и ее (в гносеологическом аспекте) обосновывает. Но сам факт бытия, отрицание которого нелепо, показывает ложность и лживость антииерархической раздробленности[76].
Основной тип и корень антииерархического бунта (революции) есть антропологизм – нарушение равновесия в отношениях между Богом и человеком, нарушение принципа богочеловечества, а через него и принципа Троичного единосущия (омоусии), что является основой всякой ереси и всякого зла (обратное направление, т. е. от нарушения омоусии к нарушению богочеловечества имеет совершенно то же значение и смысл). Это нарушение опять-таки может протекать двояко. Либо богословски, исходя из догмата, тогда мы имеем латинское провинциальное Filioque – протофеномен и общую формулу всякой ереси; или же антропологически, исходя из искажения человеческого лика, удалением его от Бога, усилием отнять от него образ Божий (богоборчество, атеизм), что мы видим в либерально-социалистическом плане. Несмотря на свою антитетичность, они стоят на одной почве, под их соревнованием, которое есть взаимно-соотносительная и диалектическая обусловленность, лежит фундамент подобосущия (омиусии). Примат же, конечно, принадлежит латинскому Filioque, представляющему национально общеевропейский вариант арианско-антропологической омиусии[77].
Доказательством всего сказанного служит, между прочим, то, что в России крайнее крыло западничества, Печерин и Чаадаев – латиняне, вместе с тем в своем отрицании России дошедшие до высшего мыслимого предела. Мы останавливаемся на профессоре классической филологии в Московском Университете В. Печерине, как на менее известном. Имея непосредственно лишь весьма умеренное значение в истории революционно-западнического разрушения России (Печерину не хватало многого существенного для того, чтобы играть роль в этом деле; как латинянин, он не был атеистом), он является показателем той ненависти к ней и ее всестороннего отрицания, которое составляло и составляет душу и смысл западничества, породившего революцию в России. Вместе с тем В. Печерин типичный либерал на почве латинства.
«Вы призвали меня в Москву… Ах, граф! Сколько зла вы мне сделали, сами того не желая! Когда я увидел эту грубо-животную жизнь, эти униженные существа, этих людей без верования, без Бога, живущих лишь для того, чтобы копить деньги и откармливаться, как животные! Этих людей, на челе которых напрасно было бы искать отпечатка их Создателя; когда я увидел все это, я погиб! Я видел себя обреченным на то, чтобы провести с этими людьми всю мою жизнь… Я погрузился в мое отчаяние, я замкнулся в мое отчаяние, я замкнулся в одиночество моей души, я избрал себе подругу столь же мрачную, столь же суровую, как я сам… Этою подругою была ненависть…» (Из письма гр. Строганову – Гершензон «Жизнь В. Н. Печерина», М., стр. 126–130). Какого рода и к кому была эта ненависть, это «упоительное чувство ненависти» (ib. стр. 108) – вполне ясно.
Как сладостно – отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья!
И в разрушении отчизны видеть
Всемирного денницу возрожденья!
(Я этим набожных господь обидеть
Не думал: всяк свое имеет мненье).
Любить? Любить умеет всякий нищий.
А ненависть – сердец могучих пища!
. . . . . . . . . . . . . . .
До тла сожгу ваш… храм двуглавый
И буду Герострат, но с большей славой!
На почве этой ненависти к России и возникает поэма «Торжество смерти». Литературная сторона ее в наше время могла бы вызвать смех, если бы в виду пепелища России это «произведение» не вставало перед нами как наговор и сбывшееся заклятье злобы. Ибо в нем
