духовных и пять светских лиц – знаменательное соотношение!), которая, разумеется, решила дело в угодном для власти духе. Был составлен доклад о переходе церковного имущества из ведения духовного ведомства в ведение «коллегии экономии», которая в то же время определила и штаты содержания духовенства. Указом 1764 г. этому докладу дана была сила закона. Кроме того, запрещено было основывать новые монастыри без специального разрешения императрицы.
В результате проведения указа из бывших в Великороссии 732 монастырей мужских и 222 женских штатами оставлено 161 мужской монастырь и 39 женских, т. е. уничтожено четыре пятых русских монастырей. Нетрудно было видеть, что уничтожение в лице церкви – монастыря основы русского просвещения и русской культуры соответственно понизит и уничтожит просвещение народа и подорвет его национальное бытие. Можно прямо сказать, что помимо своей религиозно-мистической стороны, мероприятие это, в качестве всесторонней катастрофы русской культуры, в смысле гибели огромного количества памятников национально-художественного творчества, имеет в русской истории подобия только в большевицких деяниях, и в частности, в изъятии церковных ценностей 1922 года. Мера имп. Екатерины II послужила поводом для одной из величайших трагедий в истории вселенской церкви – мученичества митрополита ростовского Арсения Мациевича.
Во исполнение указа 1764 года вышеупомянутая комиссия командировала группы отставных обер-офицеров, в обязанность которых входил учет церковно-монастырского имущества, чем архиерейство и вообще церковь входили в положение подотчетных и подчиненных агентам светской власти, как раз именно в сфере церковной компетенции. Вполне естественно, что в своем протесте против этого вопиющего беззакония митрополит Арсений признал «оскорбительным и неприличным, что для составления описей офицеры будут входить в алтарь и касаться церковных сосудов и прочей утвари» (Прецедент социалистического отобрания!).
Имея в своих руках послушную креатуру Петра I, Синод, императрица Екатерина II с легкостью «победила» в происшедшем столкновении. В своей услужливости Синод дошел даже до инициативы в полицейских мероприятиях против владыки-исповедника. Императрица подвергла его истязаниям в тайной канцелярии и предельному унижению: святитель Арсений был «лишен» сана, монашества и, переименованный Андреем Вралем, с заклепанным ртом посажен в каменный мешок Ревельской крепости, где он и скончался 28 февраля 1772 года (Государственный Архив, VI, 329. Дело «о митрополите Арсении Мациевиче, осужденном и сосланном под именем Андрея Враля в заточение в Ревельскую крепость»).
Незадолго до смерти заточенного Владыки, императрица Екатерина написала коменданту Ревеля: «У вас в крепкой клетке есть важная птичка. Береги, чтобы не улетела! Надеюсь, что не подведете себя под большой ответ. Народ очень почитает его исстари и привык считать святым, а он больше ничего, как превеликий плут и лицемер». В этой поистине инфернальной записке все символично, все дышит ужас наводящим пророчеством. В «крепкой клетке» империализма действительно томилась «важная птичка»… Ею была не кто иная, как сама русская церковь. И тяжесть томления с нею разделяла, поддерживая и укрепляя в мученическом подвиге, другая Птица – страшная и таинственная, Та Самая, которая парила некогда над водами Иорданскими. Выносившие из каменного мешка останки преставившегося архипастыря, уже при жизни прославившегося чудесами, видели написанные им углем на стене слова: «Благо яко смирил мя еси, Господи».
«Под большой ответ» подвел себя не комендант Ревельский, а те, кому он служил. Хотя случилось это через полтораста с лишним лет, но не следует забывать, что у Бога «тысяча лет» как день один…
Какова же была власть над церковью, умучившая святителя Арсения, видно из деятельности двух обер-прокуроров Екатерины – Мелиссино и бригадира Чебышева. (См. Ф. В. Благовидов Обер-прокуроры св. Синода в XVIII и в первой половине XIX ст. Казань, 1900.)
И. И. Мелиссино был назначен обер-прокурором Синода в 1763 году; а в 1767 году составил проект церковной реформы, который предложил выставить Синоду через своего депутата в известной «Комиссии для составления проекта нового уложения». В этот проект входили следующие пункты: ослабление и сокращение постов, уничтожение почитания икон и мощей, запрещение подымать образа на дом, сокращение служб (под типично протестантским предлогом «избежания в молитве языческого многоглаголания»), отмена новых стихир, тропарей и кондаков, уничтожение всенощного бдения, с заменой его «краткой службой с поучением», прекращение содержания монахам, разрешение выбирать епископов из непостриженных священников, допущение женатого епископата, штатское платье духовенству, отмена поминовения усопших, разрешение браков свыше трех, запрещение детям причащаться до десятилетнего возраста.
В этой программе содержится целиком все то, что современная так называемая «живая церковь» предложила внести в угоду социалистическому империализму, для которого, конечно, такая реформа имеет смысл лишь переходной ступени на путях полного разрушения церковной культуры. Нет никакого сомнения в том, что Мелиссино лишь уловил общее настроение и направление церковной политики сверху, конкретно формулировав ее, – совершенно так же, как это сделали казенные поборники церковной прогрессивности ХХ века. Различие только в том, что до открытого осуществления программы Мелиссино («живецкой» тож) русское «просветительство» ко времени императрицы Екатерины еще не дозрело. К тысяча же девятьсот двадцать второму году такая «зрелость» оказалась налицо. Если Мелиссино был как бы переходной ступенью от церкви и веры к бесцерковности и безверию, то обер-прокурор бригадир Чебышев воплощал этот предел церквеборческих устремлений своего правительства. Согласно характеристике Фонвизина, он был полным атеистом и публично пропагандировал неверие, всенародно выставляя его (высочайшее хождение в народ!) и рисуясь им. В заседании Синода произносил хульные выражения и налагал запреты на сочинения, отвергавшие атеизм и неверие.
Здесь уже все ясно и всякие комментарии излишни. Агентом императорской власти в области узурпированных церковных прав оказалась темная креатура «зверя». Поистине несоразмерно дорого обходился России империализм – разрушавший то, что он был призван защищать, и живший за счет убиваемой и искалечиваемой им души народа.
Однако основы христианской культуры были слишком глубоко заложены в душе русского народа – у самых истоков его собственного бытия. Народ Минина и Пожарского не мог целиком и без остатка превратиться в народ Карно и Бонапарта.
Пребывание России, как антитезы в диалектике европеизма («европейский жандарм»), приводило к нелепым и печальным результатам с двойной невыгодой. Россия отказывалась от технических удобств того, что принято было называть народоправством, и в лице своей интеллигенции пропитывалась ядом обожения буржуазно-демократических и либерально-социалистических фетишей.
Следствием этого было то, что когда подошло время, Россия не смогла и в малой степени одолеть техники европейского политического хозяйства и в то же время испытала на себе в наибольшей степени действие его яда. Здесь уже вполне и целиком вина лежит на правительственной организации вплоть до ее верхушки. Ибо после 1905 года начался быстрый процесс преодоления революционного яда именно в обществе и интеллигенции. Тезис революции явно изживал себя, и притом органически и сознательно. Выброшенная из России на свою
