важности»; а с другой – Ленин, как истинный европеец, будучи облечен всей полнотой власти, скажем, в той же самой Европе не только не разрушил бы ее так, как он разрушил Россию, а наоборот, всячески содействовал бы ее процветанию ибо в конце концов его миросозерцание и интересы тожественны европейскому духу, коего «строительство» могло проявиться в России только как разрушение.
Грубое и сплошное незнание России Европой означает вовсе не простую неосведомленность, возникшую на почве культурной отчужденности, трудности языка, недоступности страны и проч. Россия – не Тибет, а Петербург с Москвой не Лхаса. Культура во многом, а цивилизация во всем в России аналогична Западу. Однако то, что сатанизм тибетских жрецов бесконечно более знаком и близок европейцам, чем православно-русская литургика, прямо идущая от времен апостольских, – это имеет свои особые причины. И видеть в России только тройку, самовар и продавцов с лотками, как это, напр., видела имперская Германия в 1914 году – совсем не незнание только. Правда, Ллойд Джордж темный и необразованный делец, и у себя на родине вряд ли могущий отличить Оливера Кромвеля от Оливера Лоджа. Но то, что такой человек делается экспертом по русским делам в парламенте и пытается решать судьбы русской культуры на века, – это значит, что Европа не желает, а не только не может знать правды о России. Или вернее, не может потому, что не желает. Ложно-лживость Европы по отношению к России означает (согласно вышеприведенному закону обратной соотносительности) желание видеть в русском народе низшую расу «без культуры и цивилизации».
Здесь налицо, несомненно, злостное недоброжелательство Европы к высшему типу духовной жизни и его истокам. Это худо прикрытая практицизмом эмоциональность заставляет искать выхода в признании за собой исключительного права на культуру, т. е. на цивилизацию. По этой причине совершенно невыносимой для европейцев является мысль о том, что и на этом поприще Россия может преуспевать. Преп. Сергия Радонежского и Кремлевские соборы могла еще простить Европа России, тем более что кощунственная и мертво-холодная ее душа всегда имела возможность обратить все это в посмеяние. Но Сормовские паровозы, Николаевские верфи, Донецкий бассейн, Урал, Сибирский экспресс – это было совершенно невыносимо! Европа могла ставить дилемму: или Оптина пустынь, или Лобачевский; или Достоевский, или Менделеев; или Стравинский, или физиолог Павлов. Но здесь оказывается и то и другое! Т. е. оказалось, что в итоге напрасно Европа отдала душу бесу, ибо вот: христианнейшая страна – и Сибирский экспресс. Сонм подвижников, святых – и математик Чебышев; Мусоргский – и биолог Кольцов; национальный фольклор, знаменный распев – и закаспийская железная дорога; мученичество на Геок-Тепе – и хлопковая культура Туркестана!
Психологически здесь естественно могла возникнуть и возникла мысль насильственно зафиксировать в своем представлении образ «дикой» Руси эпохи татарского погрома и первых лет после великой смуты 1613 года. Вслед за этим, несомненно, встал и другой проект: действительного приведения России в такое состояние, чтобы издевательство над историческим страдальчеством России имело под собой «реальную» почву. В этом предприятии европейцы оказались не одни, они нашли себе союзника в лице своего второго я – российской либерально-атеистической и революционно-социалистической интеллигенции. А она, хотя и была русского происхождения, но, конечно, с полным основанием могла повторить слова Иванушки из «Бригадира» Фонвизина: «Тело мое родилось в России, но душа принадлежит короне французской»…
7
Подобного низкопоклонничества перед чужим не знает ни одна из историй мировых культур. Объяснить его можно лишь особыми из ряда вон выходящими и не повторяющимися обстоятельствами. Обстоятельства эти – условия, при которых произошла европеизация России, предпринятая Петром I, равно как и сам факт и сама сущность этой европеизации. «Реформа» создала что-то подобное инородному телу. Русская культура выделяла людей духовного творчества и умственного труда. Европейская цивилизация давала продукт, именуемый интеллигенцией. Между двумя этими «образованиями» осмос устанавливался с чрезвычайным трудом, и вредоносные деформации, причиняемые этим раздельным сопребыванием чуждых друг другу начал, значительно перевешивали синтетическую сторону культурно-исторического процесса. Люди умственного труда, интеллигенция, образованный и полуобразованный слой народа представляли нечто вроде эмульсии, а не раствора, и тем менее прочного химического соединения. Поэтому, при соответствующих и благоприятных обстоятельствах, эмульгированные и раздробленные частицы интеллигенции легко опять соединялись в массы совершенно не синтезируемых с народно-национальным целым образований. Мало того, вновь собиравшиеся островки нерастворимых элементов на народном море с особенной жадностью вбирали в себя все враждебное России и выделяли, извергали все ей родственное и дружественное, хотя бы оно и родилось в интеллигентской среде. «История русской интеллигенции» последнего периода была ни чем иным, как кумуляцией ее противосостояния России.
Моментом зарождения «сознательной» интеллигентской «общественности» в современном смысле надо считать походы 1813–14 гг. (фундаментом и опорой была и оставалась, конечно, реформа Петра I). Западничество зарождалось на чисто негативной почве, чем всецело предопределялись его судьбы, структура и эффективность. Так возник двуликий декабризм, праведный по происхождению (ибо не следует смешивать генезиса с феноменологией) и ложный по существу[59].
Второй период или, вернее, вторая формация интеллигенции отличается тем, что реакция против только что пережитой трагедии (Наполеона) и зрелище внутренних нестроений порождают два диаметрально-противоположных течения: активную общественность и мистицизм. Первое течение корнями своими связано с декабризмом. Второе породило мистическое масонство и различные виды фантастической мистики, частью наблюдаемые еще и ныне. Однако оба течения целиком коренились в западной почве и до последней капли истекали из западных источников. И ни то, ни другое течение не являлось путем ни к православию, ни к русскому народу. Общественный активизм приводил к типично петровской тенденции навязать народу западные формы идеологии, государственного и общественного бытия, использовав, впрочем, для этой цели его бунтарские склонности (народный элементаризм). Мистицизм приводил либо к сектантству, либо к латинству. Оба течения по отношению к России являлись деструктивно-нигилистическими, противоборствующими силами, т. е. обе были абсолютно революционными, несмотря на тезис революции – антитезис реакции внутри своего собственного западнического круга. Отсюда упорное и не несправедливое причисление российскими радикалами П. Я. Чаадаева к «своим», несмотря на полное отсутствие формальных идеологических поводов, которые у автора «Философических писем» по всем пунктам противоречат трафарету российской радикальщины. Это неопровержимо доказывает, что сущность западничества, интеллигентщины именно и состоит в отрицании и игнорировании души русского народа – Православной Церкви.
8
Взгляд интеллигенции на Россию можно формулировать словами Чаадаева: «Прошедшее России пусто,… а будущего для нее вовсе нет – это пробел разумения» (будущее оказалось за С. С. С. Р., в которой есть место чему угодно, вплоть до папистов и иезуитов, но только не России). С этими словами Чаадаева согласны и интеллигентские «историки» русской интеллигенции, хотя у нее и не
