назад.
— Нет! Нет! — с отчаянным плачем она вырывалась, а Матео, видно, боялся причинить ей боль, потому хватал неумело. — Алехандро, не делай этого!
— Уведите её в каюту, — приказал я и кивнул Николасу, стоявшему рядом.
Тот шагнул к ней — и тут же получил звонкую пощёчину. Разумеется, ударить её в ответ Нико не мог: за такое у нас отрубают руку. Но он ловко и без лишней грубости скрутил кричащую девушку.
— Алехандро, посмотри на меня! — потребовала Евангелина.
Я невольно встретился с её глазами. Слёзы, страх, бешенство — всё это бушевало в её взгляде.
— Это тебя не касается, — стараясь говорить мягко, но твёрдо, заявил я. — Иди в каюту, Эва. Прошу тебя.
— Пока ты будешь убивать собственного брата?!
На коленях передо мной стоял Себастьян, закованный в наручники, изломанный, но не сломленный. Тони уже подготовил всё, чтобы «убедительно» попросить моего брата рассказать правду.
— Если я обещаю, что он останется жив, ты успокоишься? — спросил я.
— Нет! — выкрикнула она.
— Эва! — вдруг прохрипел Себастьян.
За это Тони тут же врезал ему в живот. Брат скрючился от боли, но не упал. Снова поднял голову:
— Евангелина!..
Ещё один удар оборвал его крик.
— Тебе не стыдно звать на помощь женщину? — спросил я, вкладывая в голос всю злость и презрение.
— Я не хочу... — прохрипел Себастьян.
— Чего ты не хочешь?
— Чтобы она... видела... — он с трудом поднял голову. — Эва, уходи... Пожалуйста.
Тони снова врезал ему по лицу. Евангелина закричала, но я в который раз велел Николасу и Матео увести её. В конце концов, они справились.
Я должен был изначально закрыть Эву в её каюте. Но, вернувшись, нашёл её спящей. И не подумал, что она может почувствовать, что я решу ночью дожать Себастьяна. Но она почувствовала...
Её доброта разрывала мне сердце. Её страх — заставлял дрожать самые тёмные уголки моей души. Однако я понимал: Евангелина видела уже достаточно. Ей не нужно знать больше. Теперь она была со мной. Моей. А значит, её встреча с моим миром — неизбежна.
Отец тоже пытался оградить маму от реальности Del Iudas Negro. Но даже он не смог держать свою любимую женщину в полном неведении. Семья — это семья. Приходится жертвовать ради неё... А иногда — и ею.
Передо мной корчился от боли мой брат. Кровный. Хоть и двоюродный, но ставший мне ближе, чем многие. И я готовился ломать его, как ломают только чужаков. Мне и вправду было бы легче всадить ему пулю в голову, чем терпеть это зрелище. Но я обязан был исполнить свой долг до конца. Научиться быть жестоким. Даже к тем, кто мне дорог. Потому что Закон Familia de la Sangre — превыше всего.
— Где ты был, Себастьян? — снова и снова спрашивал я.
Брат молчал. Лицо его оставалось странно пустым, как у человека, который уже всё потерял. А значит — ему было, что скрывать.
Я дал сигнал Тони. Тот вытащил из бочки с горячими углями раскалённую кочергу. Красное железо легло на спину Себастьяна. Запах жжёной плоти мгновенно наполнил палубу. Крик Себастьяна вспорол тишину, как нож.
От его крика внутри меня что-то оборвалось. Я едва устоял, чтобы не отвернуться. Но я — Алехандро Герреро, наследник Iudas Negro. И я не имел права на слабость.
Потому снаружи остался непоколебимым.
— Где был, Себастьян? — снова спросил я.
Молчание.
Тони выжидал моего следующего сигнала. А я не хотел его давать. Не хотел.
Я заметил, как Тони с кочергой настороженно посмотрел на меня.
— Себастьян, — сказал я, — будет только хуже.
— Хуже уже некуда, — прохрипел брат.
— Ещё как есть. И мы оба этого не хотим.
Себастьян поднял на меня ненавидящие, чёрные от злости глаза.
— Ты никогда не знал, чего я хочу. И не узнаешь.
— Тогда скажи сейчас.
— И что будет? Всё равно убьёшь меня.
— Значит, ты признаёшь, что нарушил предал клятву, предал Familia de la Sangre?
— И не раз, — с жестокой ухмылкой ответил он, обнажив окровавленные зубы. — И не раз — по твоему приказу. Предавал. Убивал. Похищал. По твоему приказу, Heredero.
— Я спрашиваю не об этом. Где ты был без моего ведома? Что ты задумал? Говори.
Молчание. Издевательское. Наглое. Молчание, которое вынуждало меня продолжать пытки. Себастьян задыхался от боли, но продолжал молчать.
Я уже понимал: войны не избежать. Можно было бы ждать ещё пятнадцать дней до моего официального вступления в роль главы Del Iudas Negro. Тогда у меня было бы больше людей. Но сейчас — сейчас почти все силы были в руках Диего Герреро.
А он дал мне только сутки, чтобы найти Себастьяна. Сутки, чтобы предъявить доказательства его измены. Иначе — война.
Если только сам Диего не был в этом замешан... А это было очень вероятно.
Себастьян был человеком чести. Он присягал не только мне, но и был верным сыном своего отца. Я не верил, что его могла перекупить какая-нибудь чужекровная банда или группировка. Но я не хотел верить, что мой собственный дядя мог использовать своего сына против меня.
Как бы то ни было, похоже, Себастьян выбрал сторону. И это была не моя сторона. Пытка должна была продолжиться. Это был наш ад — и мы оба в нём горели.
Тони занёс кочергу. Ещё немного — и он скривится сам, не выдержит зрелища. А я приготовил подать знак к следующей порции пыток….
Но тут на палубе появился Николас.
— Алехандро, — произнёс он, прерывая пытку, — мне только что доложили...
— Терезу нашли?! — резко спросил я.
— Её отца.
— Что?.. — я замер.
— Андреа Мартинес. Через шесть часов он приземлится в Бокас-дель-Торо.
— Как такое возможно?! — я почти закричал.
— Только что поступила информация о брони. Регулярный рейс из Панама-Сити, самый обычный, но имя совпадает и данные паспорта тоже.
— Это ошибка. Должна быть ошибка.
— Нет, — отрезал Николас. — Это точно он. Через шесть часов он будет в Панаме.
Шесть часов. Меньше, чем нужно, чтобы перевернуть всё.
Я почувствовал, как в груди нарастает холодный страх. Иуда видит. Иуда даёт. Алехандро Герреро примет его дар — или погибнет.
Глава 54. Евангелина
— Матео! Матео, открой немедленно! — я срывала голос, колотя в дверь своей каюты, надеясь, что мой преданный телохранитель, которого я почти уже начала считать другом, всё-таки услышит меня. — Ну пожалуйста, Матео!
— Прости, Эва. Я не могу, — донёсся его глухой голос с другой стороны.
Может, ему и правда было жаль. Но приказ Алехандро Матео ослушаться не мог.
Вдруг до моих ушей донёсся
