от неё, — присаживается на скамейку старик. — Она намного сильнее, чем кажется.
— Всё время забываю об этом, — ухмыляюсь и стискиваю челюсть. — Для меня она нежная малышка, любимая женщина, мать моих детей. Её надо оберегать, заботиться, ограждать от бед, но как-то плохо получается.
— Ты лично убил эту мразь? — надсадно хрипит Егор, пользуясь отсутствием Вероники.
— Перерезал глотку своими руками, — с ненавистью сплёвываю в траву и со злостью вгрызаюсь топором в дерево.
— Что думаешь делать дальше? — прищуривается, подпирая бороду.
Делать я собираюсь многое. Пройти с женой несколько процедур по восстановлению кожного покрова на спине и щеке, отвезти семью в райское место, где много воды и цветов, проверить и зачистить бойцов, и всё ближайшее окружение, уничтожить Аль-Саффар, всех до единого.
— Буду отдыхать и заботиться о семье всю оставшуюся жизнь.
Глава 44
Вероника
Два месяца тихой жизни у Егора, наполненной морозным воздухом по утрам, первым, пушистым снегом в начале ноября и дойкой коз, действующей умиротворённо, а Новый год я справляю в больничной палате после второй операции. Мир предлагал сделать перерыв и провести праздники дома, но перенос на три недели влечёт за собой новую сдачу анализов и риск не успеть к пляжному сезону.
Почему это так важно? Потому что я хочу снова почувствовать себя красивой женщиной, без уродств и неприятных воспоминаний.
Каждый день муж привозит детей, и я разговариваю с ними, лёжа на животе и мучаясь от невозможности обнять моих крошек. Тактильных ощущений не хватает больше всего, особенно слыша за окном радостные, людские крики и взрывы фейерверков и петард.
Мы все потихоньку приходим в себя, оттаиваем, становимся, как прежде, семьёй. Глеб перестал ходить за мной по пятам, держась за одежду, как маленький мамонтёнок за хвостик мамы, а Кира, наконец заговорила. Случилось это счастье накануне возвращения домой, когда Глеб загибал пальцы, кого из зверей надо забрать с собой, а белку всё никак не называл.
Кируша схватила меня ручками за щёки, заставила смотреть на себя и, с серьёзным выражением лица, сказала:
— Мама, бека.
Наверное, самые лучшие слова в моей жизни после такой долгой тишины. Дед на радостях загрузил нам двух бельчат, выпавших из дупла ещё в июле, трёх кроликов, прирученных специально для детей, козлёнка на трясущихся ногах и оторвал от сердца горластого петуха, гордо выхаживающего по двору, а Мир от счастья согласился всё это добро забрать. Так что возвращались мы домой с полным зверинцем и довольными детьми.
Говорит Кируша меньше, чем раньше, и только по делу, но самое главное говорит. Не прошли бесследно для неё две недели страха.
Вернувшись домой, первым делом поехали к Максу с Полей, знакомиться с племянником. Маленький Вовка недоверчиво взирал на нас, мусоля пальчики и пуская слюни по двойному подбородку.
— Вот это хомяк, — захлебнулся восторгом Глеб, рассматривая толстощёкого малыша. — Мам, пап, я такого же хочу.
— Все соки из меня высосал, — пожаловалась Поля, вытирая слюни. — Целыми днями ест, ест, ест. Сил моих больше нет.
— Зато смотри, какой богатырь, — с гордостью произнёс Макс, забирая у жены сына.
Вот тогда-то Полина отвлеклась от ребёнка и заметила шрам на моей щеке. Рыдания и причитания не могли успокоить с час, особенно командное выступление, потому что к её истерике присоединились Кира, Мира и Вовка, голося по принципу — кто громче, тот круче.
— Поль, ну ты чего? Врач сказал, что порез неглубокий. Пара процедур, и от него не останется следа.
Я её успокаивала, а она цеплялась глазами и пыталась разглядеть то, чего не было, как Мир, когда боялся ко мне прикоснуться, думая, что меня насиловали в плену.
Несмотря на грудное вскармливание и капризного малыша, Полька поддерживала меня всё это время, держа за руку в первые часы после операции, когда казалось, что со спины содрали шкуру, причём сделали это наживую. Полю сменял Макс, Макса выставлял Мир, отдавая в нагрузку наших карапузов. Он так и не научился доверять своим людям, проверив всех от момента рождения до сегодняшнего дня, но всё равно оградил детей от посторонних. Максим и Полина, единственные, кто удостоился чести находиться рядом с Захратовыми младшими.
И всё, вроде хорошо. Жизнь налаживалась, волосы отрастали, спина постепенно избавлялась от чужеродных неровностей, но в душе было неспокойно, особенно от звонков Шахима, после которых Мир некоторое время прибывал в задумчивости, хмурил брови и перекатывал желваки, с силой сжав челюсть.
Все мои попытки прорваться в мысли мужа обрывались на корню. Дамир отказывался обсуждать причины плохого настроения, отмахиваясь и уверяя, что всё хорошо, просто небольшие проблемы в общих делах. Сомневаюсь о существующих проблемах, а о будущих… Зная Мира, уверена — он не успокоится, пока Аль-Саффар не понесли наказание. Я не против, но только не руками моего мужа, и не потому, что не переживу очередной крови на нём, а из-за того, что боюсь его потерять.
Плен сделал меня злее, расчётливее, породил ненависть к людям. Не ко всем, только к тем, от кого чувствовала некомфортную черноту, а её я чувствовала от многих. И дискомфорт, как будто стою голышом под их сканирующими взглядами. Но с последствиями я справлюсь, надо чуть-чуть больше времени.
— Малыш, Гарольд сказал, что через три дня тебя можно забрать домой, — вырывает из мыслей Мир, сев на пол и наклонив голову вбок, чтобы смотреть глаза в глаза. — Позовём Неверовых и ещё раз встретим Новый год. Посадим тебя в большое кресло, обложим подушками и будем вокруг хоровод водить.
Дамир старается поднять моё настроение, рассмешить, отвлечь от ломоты в теле и дурных дум, но единственное моё желание покинуть быстрее стены больницы. Два дня, целая вечность в вони от мази бинтов и спирта.
— Не надо хороводы водить, и Новый год не нужен. Я просто хочу тишины и покоя.
Через два дня меня отпускают с условием каждый день ездить на перевязки и с запретом спать на спине. Ещё неделю мучений, а затем готовиться к следующей процедуре. Кажется, они не закончатся никогда, и такое паническое
