ума сошел!
Багиров презрительно рассмеялся. Он всегда знал, что Борзов мог действовать только чужими руками, но не думал, что чье-то убийство его так испугает.
— Кто тебе говорил за убийство! — произнес Багиров с неожиданным одесским акцентом. — Послал лишь попугать и предупредить Оболенцева. Амбал горлышко ей немного придавил и попросил передать жаверу, чтоб линял, пока не заделали.
— И помогло твое предупреждение? — язвительно проговорил Борзов.
— Они еще не встречались! — пояснил Багиров. — Вечером встретятся. Знаю точно. У нее на хате. Я дам команду. Мы их там и накроем.
— Только без глупостей! — опять рассвирепел Борзов. — Я не хочу, чтобы сюда все «важняки» Союза прикатили. Поглядим на его поведение. Может быть, у них там, в Москве, план не выполнили. Если он обойдется мелочью, черт с ним, пусть куражится.
— Лады! — сразу согласился Багиров.
— Какие еще лады, — передразнил Багирова Борзов. — На опережение работать надо. Сколько тебе говорить? Собрал одних дуболомов.
— Дай срок, появятся и другие! — пообещал Багиров. — Деньги в корне меняют человека. Штукатуров какой был, почти святой…
— Если будешь так работать, — сострил Борзов, — то срок тебе Оболенцев намотает.
Что случилось с белой «волгой»?
По просьбе Ярыгина в фотолаборатории КГБ ему быстро отпечатали кадры с микро- и видеопленки.
Появившись в кабинете, где работал Оболенцев, Ярыгин небрежно, но с некоторым шиком бросил фотографии на стол перед другом и сказал:
— В провинции очень быстро распространяются новости.
Оболенцев внимательно изучал бумаги, лежащие перед ним, и, не отрывая от них глаз, спросил:
— Ты имеешь в виду аресты?
Ярыгин ухмыльнулся:
— Это Петрарка думал все время о Лауре и говорил «…о ней одной». О твоей любви если и говорят, то в коридорах власти, причем, я уверен, с одной целью.
— Это с какой еще? — встрепенулся Оболенцев, задетый за живое.
— Как бы тебя через нее прищучить! — честно ответил Ярыгин.
— Уверен? — засомневался Оболенцев. — Откуда они знают?
— Уверен, уверен! — подтвердил Ярыгин. — Не уверен — не обгоняй! Сколько людей горели на любви… Вот, помню, один убийца мне признался, что от любви глупеют…
— Ну, спасибо за сравнение! Моя любовь никого не касается. Даже друга!
— Мое дело предупредить!
— Спасибо, я как-нибудь сам!
— Как-нибудь и дурак может, а ты у нас умный.
— Еще раз спасибо! Давай вернемся к работе… — перевел разговор Оболенцев. — Мне очень интересный документ попался на глаза, думаю, что специально подложили в папочку.
— Сомневаюсь! — отверг такое предположение Ярыгин. — Просто безалаберность.
— Фома неверующий! — отмахнулся Оболенцев. — Слушай внимательно: «Второго июня семьдесят восьмого года Борзов получил белую служебную „Волгу“, но уже семнадцатого июня пересел на старую служебную, черную…»
— Старая любовь не ржавеет! — усмехнулся Ярыгин, слушая, однако, внимательно.
Оболенцев очень выразительно посмотрел на него.
— Извини, больше не буду. — Ярыгин сделал такую послушную и умильную физиономию, что злиться на него было совершенно невозможно, и Оболенцев продолжил:
— Аварий с белыми «Волгами» в июне того года не было, и в ремонт ни одна из белых «Волг» не поступала, я специально проверил…
— Когда только успел?
— Почему ты думаешь, что только ты работаешь не покладая рук? Что, по-твоему, произошло с ней шестнадцатого июня?
— С чего ты взял, что произошло? — удивился Ярыгин. — Может, черная престижнее?
— Из белой в черную по здешней жаре пересядет только идиот или сумасшедший. А Борзов не из таких! Он здоровье бережет: плавает, бегает, диету блюдет, массаж делает.
— Резонно! — Ярыгин внимательно посмотрел на Оболенцева. — Только если что и произошло, то за четыре года следы подчистили. Документов не найдем.
— Ты прав! На документы я и не рассчитываю. Единственная надежда — вдруг что-нибудь вспомнит дежурный по городу в ГАИ.
— Дежуривший шестнадцатого? — скороговоркой выпалил Ярыгин.
— Я послал Нора и Мишина, — пристально посмотрев на друга, спокойно сказал Оболенцев, — сидят сейчас, журналы дежурств изучают. Должны позвонить…
Почти тут же раздался телефонный звонок.
— Легки на помине! — обрадовался Оболенцев и, взяв трубку, услышал голос Нора. — Мы только что с Ярыгиным вспоминали вас, а вы тут как тут… Говори!
Оболенцев, слушая Нора, стал записывать данные на листе бумаги.
— Слушай, Нор, вы с Мишиным ни во что больше не влезайте, приезжайте! Что-о? Уволен?..
Он положил трубку.
— Шестнадцатого июня семьдесят восьмого года дежурным по городу был старший лейтенант Демиденко Владимир Иванович. Уволен из органов внутренних дел двадцать девятого июня семьдесят восьмого года по состоянию здоровья.
— Быстро его… уволили! — сразу все понял Ярыгин и стал собираться.
— Задание понятно? — по-дружески спросил Оболенцев. — Хоть из-под земли мне его найди!
Ярыгин направился к двери, по дороге спрашивая:
— Живым или мертвым?
— Живым, Ваня, непременно живым!
Как только закрылась дверь, Оболенцев опять погрузился в море бумаг, скопившихся на его столе. И сидел, изучая их, пока не стемнело.
Когда он вышел из прокуратуры, на улице уже никого не было. В полупустом автобусе так «аккуратно» объявляли остановки, что Оболенцев сошел на одну раньше. Водитель перепутал, а Оболенцев еще был весь в деле и поэтому не заметил в темноте за окном автобуса знакомые приметы.
Очутившись в одиночестве на пустой остановке, Оболенцев решил не ждать следующего автобуса, а пойти напрямик через небольшой парк, единственной достопримечательностью которого была маленькая танцплощадка. Полусонные юнцы с лицами наркоманов и ошалевшие от неожиданной свободы провинциалы, приехавшие во всесоюзную здравницу погулять и вкусить «светской» жизни, отплясывали так, будто завтра наступит конец света. Здесь же кружились стареющие плейбои, ждущие, когда легкодоступные женщины обратят на них внимание, однако те проявляли интерес лишь к морякам с торговых судов, к фарцовщикам и прочей блатной и приблатненной публике. Стоявший возле входа на танцплощадку милиционер заметил следователя и, как только тот отошел на приличное расстояние, сообщил по портативной рации:
— «Объект» идет через парк к вам!
Вихрем взлетев по лестнице, Оболенцев позвонил в дверь квартиры Ольги. Дверь моментально
