Они оставили меня в темноте связанного по рукам и ногам. Через некоторое время засов звякнул и в келью вошел отшельник со свечой. Он тихо притворил за собой тяжелую дверь и подошел к кровати, на которой я лежал. Свечу он поставил на единственный в комнате стол и обеими руками откинул с лица большой капюшон. Это был Снаркс.
Демон сделал мне знак молчать.
– Я здесь тайно, — прошептал он. — Вы мне почему-то понравились. Вы, похоже, один из немногих смертных, которым можно доверять. Думаю, мне милы ваша неуклюжесть, запинающаяся походка, вечно растрепанные волосы и застегнутая не на ту пуговицу рубашка или ваш цвет лица, о котором мы уже говорили. Впрочем, не важно. Как бы там ни было, вы тронули душу демона. Я решил помочь вам.
В неверном свете свечи я вглядывался в лицо Снаркса, не зная, правда, следует благодарить его или опасаться. Ведь что такое, в сущности, душа демона? Потемки!
Снаркс продолжал:
– Скоро в Большом Зале закончится представление, и тогда начнется ваше испытание. Ваше богохульное поведение — просто находка для Химата, чтоб вы знали. Это будет такое изящное завершение вечерней развлекательной программы. Он-то планировал всего лишь еще один танцевальный номер. Знаете, что-то вроде: «Слушай топот наших ног. Да здравствует наш скромный бог!»
Я устало покивал. Честно говоря, пока Снаркс не сообщил мне ничего обнадеживающего. Не следует ли мне крикнуть стражников?
– Испытание заварным кремом, — вполголоса сказал демон, — может быть ужасной пыткой, если вы к нему не готовы. Каждого из вас, нечестивцев, опустят в чан с кремом, причем уровень крема будет выше вашей головы на два фута. Ну а дальше… смею вас уверить, задохнуться в креме — это ужасная смерть! — Демона даже передернуло от отвращения. — Есть только одно спасение. Вы должны поднять голову и… проесть себе путь на поверхность! Я употребил все свое влияние и добился, чтобы вас поместили в чан с лимонным кремом. Это легче, чем карамель. Когда вынырните на поверхность, просто развяжите себе руки и ноги и плывите к дверце, которая есть в стенке чана. Тогда будет считаться, что вы не только выдержали испытание кремом, но и…
Из коридора послышался какой-то шум, будто по булыжной мостовой волокли что-то тяжелое.
– Второго богохульника тащат в Большой Зал. Надо идти. Меня не должны здесь видеть! — Демон нервно сглотнул. — Я что-то не готов отведать крема. Нет аппетита.
Снаркс надел капюшон, прокрался к двери и приоткрыл ее. Поглядев, не идет ли кто по коридору, он обернулся и помахал мне:
– Жжлдчч! — и был таков.
Проесть дорогу на поверхность? Развязать руки и ноги? Слова Снаркса крутились у меня в голове. Я даже представить себе не мог, что за испытание меня ожидает…
Дверь в келью распахнули с такой силой, что она стукнулась о стену.
– Итак, богохульник! — раздался гневный визгливый голос Химата.
И тут нас затрясло. На этот раз землетрясение было что надо: сильное, со всякими стуками, скрипами, голосами снизу. Одно из лучших землетрясений за последнее время. Я дал бы восемь баллов из десяти, хотя и не помню, когда начал оценивать их по десятибалльной системе.
Когда все кончилось, Химат поднялся с пола и аккуратно отряхнул одежду.
– Придется повторить: итак, богохульник, сейчас мы посмотрим, на что ты способен! Стража! Вывести его!
Четверо дюжих отшельников ворвались в комнату и подняли меня с ложа. «Скоро я буду состоять в основном из крема», — пронеслось у меня в голове.
– Начинаем испытание!
Подняли занавес. Я стоял на высокой платформе, связанный по рукам и ногам, с обеих сторон меня охраняло по здоровенному отшельнику. Чуть в стороне на такой же платформе стоял Дилер Смерти. Он был связан веревками потолще, вернее, весь, с головы до пят, забинтован ими. Его охраняли как минимум две дюжины монахов. Между платформами помещались два металлических чана, каждый из которых вместил бы по крайней мере трех человек. Ближайший ко мне был наполнен колеблющейся ярко-желтой массой. Во втором было нечто светло-коричневое.
Рев толпы отвлек мое внимание от чанов. Теперь, после поднятия занавеса, я мог видеть зрителей, собравшихся в Большом Зале. Неужели это та же самая комната, в которой я сидел несколько минут тому назад? С моего нового наблюдательного пункта высоко над толпой она выглядела совершенно иначе. Да, это по-прежнему было самое большое помещение, которое мне приходилось видеть в жизни, и все же это была всего лишь комната, ограниченная стенами, вдоль которых расставили факелы, а вовсе не безбрежное пространство, как мне казалось раньше. С моей высокой платформы собравшиеся люди казались мне совсем маленькими. На какой-то миг я даже почувствовал свое превосходство над ними.
Но потом сообразил, что все они собрались здесь, чтобы посмотреть на меня. На меня и на Киллера. Весь аттракцион строился на нас, люди всматривались в наши лица, стараясь разглядеть в них страх, раскаяние или отрешенность. Я понимал, что вообще-то должен бояться. В конце концов, с минуты на минуту меня затолкают в один из чанов, и какая-то часть моей души действительно визжала от страха тоненьким голоском.
Я был связан и меня караулили. Бежать было некуда, спрятаться негде. И публика уже собралась — посмотреть на меня.
Все зааплодировали. Чудесное чувство! Теперь я был не просто помощник великого Эбенезума. Теперь именно я был в центре внимания. Наверно, я бы испытал гордость, будь я настоящим, взрослым волшебником.
С достоинством поклонившись, я потерял равновесие. Стражники подхватили меня, чтобы прежде времени не нырнул в чан.
Я посмотрел по сторонам. Публика безмолвствовала. Когда я чуть не упал, все как один судорожно вдохнули и затаили дыхание. Вдруг послышался чей-то одинокий голос. Даже не голос — просто кто-то насвистывал «Песенку счастливого дровосека».
Взглянув вниз, я увидел, что Эбенезум и Хендрик сидят за тем же самым столом, из-за которого нас с Киллером недавно выволокли. Хендрик раздраженно оглядывал собравшихся и поигрывал зачехленной дубиной. Однако Эбенезум отрицательно качнул головой и указал Хендрику на меня. Я кивнул ему, он, продолжая насвистывать, указал мне на свой рот.
Он хочет, чтобы я тоже свистел? А, в конце концов, что мне терять? Если мне суждено умереть в чане с кремом, то посвистеть — не самое худшее, что я могу сделать напоследок.
И я тоже стал насвистывать «Песенку счастливого дровосека». Эбенезум энергично закивал. Значит, он этого и хотел! У волшебника был план!
Химат гневно сверкнул глазами в сторону учителя. Эбенезум как раз перестал свистеть и принялся работать локтями.
– О Плауг, возможно, восседающий там, наверху, среди великих, а может, и не восседающий! Услышь нашу молитву. Эти двое осквернили твое имя во время священного действа. И потому мы подвергаем их испытанию. Ты, с твоей умеренной мудростью, помоги нам судить их по справедливости!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
