по имени Харви — тот был управляющим баром в Ист-Виллидже, который медленно умирал: публика исчезла, проблемы с поставками, полиция наведывалась все чаще. Но место было неплохое. И Харви, узнав, что Данте снова в городе, предложил ему взять его под свое крыло.
Когда Данте рассказал об этом Анжеле за ужином, она отложила вилку и внимательно на него посмотрела.
— Бар? Опять?
— Это не совсем то же. Это не наш бар. Это не «сердце». Это просто… помещение. Возможность. Я не сказал «да». Только слушал.
— Но ты хочешь? — тихо спросила она.
Он замолчал, потом покачал головой.
— Я не знаю. Есть что-то… манящее. Уверенность. Вечера, полные людей, деньги на ладони. Но я боюсь. Не хочу снова затянуться в это. Не хочу снова смотреть тебе в глаза и знать, что веду нас туда, откуда мы пытались уйти.
Анжела вздохнула.
— Тогда давай не торопиться. Давай не решать сейчас. Мы ведь так долго выбирались из темноты. Дай нам лето. Просто… дай нам быть.
Он протянул руку через стол и взял ее ладонь.
— Согласен. Лето — только для нас.
И это лето действительно стало для них временем разговоров. Они обсуждали все — детей, дом, возможный переезд, бизнес, будущее. Впервые с момента их сближения, у них была возможность просто быть вместе — не как соучастники, не как беглецы, не как выжившие. А как муж и жена.
Они много гуляли по городу — по аллеям, которые некогда были опасными, по улицам, которые хранили их тайны. Они были спокойны, взрослые, вдумчивые.
Бар оставался вопросом без ответа. Но теперь Данте знал: если он и вернется — то не ради денег. А только если это будет их выбор. Совместный.
И хотя прошлое еще дышало за их спинами, они шли навстречу новому. Медленно. Осторожно. Но вместе.
Нью-Йорк, Фронт-стрит. Сентябрь 1925 года
День, когда они вернулись всей семьей, выдался теплым и ветреным. Листья на деревьях вдоль улиц уже начинали золотиться, и в этом золотом свете казалось, будто город наконец-то распахнул для них двери. Не суровый, не настороженный, не тот Нью-Йорк, от которого они когда-то бежали. А город, к которому можно вернуться — с детьми, с ключами в кармане, с запахом булочек в пакете и надеждой в сердце.
Фронт-стрит встретила их знакомо. Шаги по лестнице отдавались эхом детства, будто стены знали Вивиан и Лоретту еще тогда, когда их носили на руках. Данте открыл дверь, и девочки, хоть и повзрослевшие за год, с визгом бросились вперед — в комнаты, на балкон, к окнам, где виднелись паромы, и в кухню, которая снова стала их.
Анжела стояла на пороге и смотрела, как все оживает. Шторы дрожат от сквозняка, посуда звенит, кто-то уже нашел старую плюшевую собаку. Данте прошел мимо нее, обнял за плечи, прижал к себе.
— Мы дома, — сказал он.
Она закрыла глаза и впервые за долгое время выдохнула. Полный, глубокий вдох и выдох — не от усталости, а от облегчения.
Позже, когда девочки заснули в одной комнате, свернувшись калачиком среди подушек и снов, Анжела стояла у окна в ночной рубашке и смотрела, как мигают огни в порту.
— Все хорошо? — спросил Данте, подходя сзади и обнимая ее.
Она кивнула, но не обернулась. Молчала несколько секунд. А потом:
— Я беременна.
Тишина.
— Уже пару месяцев, — добавила она тихо. — Я хотела быть уверена. И… не знала, как ты воспримешь.
Он замер. Потом медленно развернул ее к себе.
— Скажи еще раз.
— Я беременна, — повторила она. Губы дрожали. — Я не планировала. Я боюсь. У нас и так все было шатко. А теперь… ребенок. Новый. Наш.
Он не сказал ничего. Только смотрел. А потом вдруг усмехнулся сквозь растерянность, сквозь что-то невероятно мягкое в глазах. Прижал ее крепче.
— Ты подарила мне целый мир. Себя. Девочек. А теперь — еще и этого малыша. Я не знал, что такое возможно. Но если ты со мной — я все смогу.
— Ты уверен? — выдохнула она. — Ведь все еще может быть… сложно. Мы не совсем обычная семья.
— Нет, не обычная, — сказал он, целуя ее в висок. — Но самая настоящая.
И он целовал ее — медленно, крепко, как человек, который больше не собирается отпускать. И под этими поцелуями дрожь в ее теле сменилась теплом.
В ту ночь они долго не могли уснуть. Лежали рядом, переплетясь, чувствуя каждое движение, каждый вздох. И даже когда за окнами загудели первые трамваи, они все еще шептались, строя свои новые, осторожные, но такие желанные планы.
* * *
Утром Анжела лежала на диване, завернувшись в плед. Свет лампы отбрасывал мягкие золотистые тени, и комната дышала тишиной — той особенной, которая наступает только тогда, когда дети спят, а взрослые наконец-то могут быть просто вместе.
Данте присел рядом, держа в руках чашку с горячим чаем. Он поставил ее на стол и вдруг, почти буднично, спросил:
— А если это будет мальчик — ты уже думала над именем?
Анжела с удивлением подняла брови.
— А ты?
— Конечно, — с легкой улыбкой. — Слушай: Лука. Или Марко. Или... Николо. Джо. Что-то крепкое. Чтоб звучало. Чтоб с характером.
— Лука Карезе? — прищурилась она. — Ммм. Звучит, как будто он вырастет и станет священником. Или шефом полиции.
— А может, он станет кем захочет, — возразил Данте, приобнимая ее. — Главное — пусть живет в мире, где ему не придется выбирать между совестью и улицей.
Анжела опустила голову ему на плечо.
— А если девочка? — спросила она тихо.
Он замер на секунду. А потом сказал:
— Я бы назвал ее Лаура. В честь сестры. Или… если ты хочешь — можем выбрать что-то другое.
— Лаура — красиво. Но я думала… может быть, Сильвия. Или Роза.
— Роза, — повторил он с улыбкой. — Роза Карезе. Слишком прекрасное имя для девчонки, которая точно будет лезть на шкаф и рвать занавески.
Они оба засмеялись.
— Я и представить не мог, что буду обсуждать имена для ребенка, — признался Данте чуть позже. — Для своего ребенка.
Он взял ее руку, приложил к губам.
— Я думал, это не для меня. Не будет никогда. Но теперь я не просто хочу быть отцом. Я жажду этого. До самых костей.
Анжела смотрела на него долго, внимательно. И с каждым словом, каждым движением понимала: этот человек, когда-то окруженный страхом и тенью, теперь светился от ожидания жизни. И он действительно был готов.
— Тогда готовься, Данте Карезе, — прошептала она, улыбаясь. — Потому что скоро этот ребенок научит нас, каково это — не спать
