Тревога отразилась на лице воина еще прежде, чем он закончил движение. Удар неизбежно должен был прийти Хэиишу в правую часть груди, однако кинжал вообще не коснулся его. Хэниш поднырнул под руку противника и присел, избежав удара. Затем повернулся вокруг своей оси, выпрямился и воткнул кинжал в левую сторону спины, под лопатку. Ощутив, что лезвие не встретило сопротивления, целиком прогрузившись в плоть, Хэниш понял, что удар достиг цели. Он чуть повернул кинжал и рванул его вбок, протащив по узкой щели между ребрами. Разрезав ткани мышц и легкого, лезвие коснулось сердца.
Воин упал. Солдаты разразились воплями, от которых завибрировали балки, и с крыши посыпался снег. Они выкрикивали имя Хэниша и стучали себя кулаками в грудь. Первые ряды качнулись вперед, кинувшись к вождю, и только заслон пунисари удержал их на месте. Даже ребенком Хэниш оказывал на людей потрясающее действие. Они, казалось, видели в нем воплощение героев прошлого и теперь только уверились в этом, изумленные красотой и молниеносностью убийства.
Хэниш закрыл глаза и безмолвно попросил предков принять павшего воина. Позвольте ему стать одним из вас, мысленно сказал он. Позвольте его мечу быть ветром в ночи, а его кулаку стать молотом, от ударов которого содрогается земная твердь. Пусть его ноги ступают по земле и воде, а его семя падает с небес в лоно прекраснейших из женщин… Хэниш не назвал имя поверженного противника, но оно звучало в его голове, а с ним приходили воспоминания — мальчишка, которым когда-то был воин, их детские игры, смех, веселье и радость. Память уводила его все дальше, но Хэниш одернул ее и затолкал эти мысли как можно дальше.
Вновь открыв глаза, он обернулся к жрецам. Оба приблизились и откинули капюшоны, являя миру головы со светло-золотыми волосами, большая часть которых была удалена, чтобы обнажить бледную кожу. Это утихомирило солдат; под сводами Калатрока теперь раздавались лишь приглушенные шепотки и призывы к молчанию.
— Такова воля Тунишневр, — сказал один из жрецов. Голос был мягким, но от его звуков воздух будто бы насыщался энергией. — Надеюсь, господин мой, ты не опозоришь их и в следующий раз, если таковой будет иметь место.
С этими словами они поклонились и отступили, двигаясь плавно и неслышно. Мягкие, подбитые мехом башмаки позволяли жрецам скользить по деревянному полу, словно тот был ледяным.
Хэниш поднял руки, обернувшись к толпе, и солдаты опять разразились восторженными криками. Он пошел к ним, обогнув своих телохранителей. Он хлопал людей по спинам, по плечам, пожимал им руки, напоминая о великом будущем, которое их ожидает, и о неослабевающей мощи Тунишневр. Мы сильны только вместе, сказал Хэниш. Вождь ничем не отличается от любого из вас. Отдельная личность не имеет значения, если только ей не вверена судьба всего мейнского народа. В этом — как и во многом другом — мейнцы отличаются от врагов, Акаранов.
— Мы живем рядом со своим прошлым, — сказал Хэниш. — Каждый камень Мейна дышит им, и не должно его отвергать. Разве не так?
Толпа единым хором выразила свое согласие.
— Истина в том, что народ Мейна не сделал ничего, его позорящего. Это Акараны переписывают прошлое, чтобы оно им подходило. Они пожелали забыть, что Эдифус имел не одного сына, а трех. Они даже не помнят их имен, но мы помним. Таларан — старший, Прайтос — младший и Тинадин — средний между ними.
Каждое имя мейнцы встречали неодобрительным ворчанием. Многие с презрением плевали на пол.
— Тише, тише, — сказал Хэниш. Он вынудил их замолчать, понизив голос, и людям пришлось вытянуть шеи, чтобы расслышать его. — Оба брата сражались рядом с Тинадином, защищая и расширяя владения отца. Они преуспели — но только с помощью Мейна. Мы были им союзниками. И чем же нам отплатили? Я вам скажу. Вскоре после смерти Эдифуса Тинадин умертвил своих братьев. Он убил также их жен и детей. Перерезал их друзей, всех, кто поддерживал братьев, и все их семьи. Затем разделался с вождями мейнского народа, когда они стали более не нужны. Вы знаете, что это правда. Мы, мейнцы, были главными союзниками Тинадина, и он же объявил нас предателями. И тогда Хаучмейниш…
Толпа заревела при одном упоминании этого великого имени.
— Да, — продолжал Хэниш, — наш благословенный предок не потерпел работорговли и позорного договора с Лотан-Аклун. Он осудил Лигу Корабельщиков, назвал их пиратами и начал против них войну. Вот за это нас убивают и проклинают. За то, что наши предки были праведны и благородны. За то, что в глазах всей империи мы стали предателями — хотя никого не предавали. В награду за помощь и поддержку нас выгнали на это холодное плато… Но изгнание скоро закончится, братья мои, и все мы обретем свободу!
За пределами арены, в полутемном коридоре Халивен наконец-то остался наедине со своим племянником.
— Да уж, ты знаешь, как горячить людям кровь. И все же эти выкрутасы меня нервируют, Хэниш. Они сейчас совсем не к месту. Что, если бы на арене остался твой труп?
— Они более чем к месту, — откликнулся Хэниш. — Особенно в теперешней ситуации. Если я не могу жить по заветам предков, то много ли стоит моя жизнь? Предки принимают наши умения или отвергают их. Ты знаешь это не хуже меня, Халивен. Как еще мог я увериться, что Тунишневр по-прежнему благоволят ко мне? Порой ты меня удивляешь, дядя. Ни один человек не имеет значения. Только цель.
Его собеседник улыбнулся уголком рта.
— Однако у каждого человека есть своя миссия и своя роль на пути к цели. Манлейт не был тебе другом. Он рвался к власти и славе, которые скоро станут твоими. Вот и все. Ему не следовало устраивать поединок, особенно сейчас. Особенно с тобой. Двадцать второе поколение…
— Я не единственное дитя своего поколения, — возразил Хэниш. — Моя роль в том, чтобы вдохновлять людей примером и вести за собой. Вот потому-то я и танцевал с Манлейтом. Мы друзья со времен юности. Подумай о людях в Калатроке. Подумай, как они будут сражаться теперь, как будут готовить себя к грядущей войне. У них ясные глаза, они сильны, здоровы, никому из них не туманит мозги проклятый мист. Подумай об этом! Сравни наших людей с миллионами других в мире. Миллионами рабов. Ими помыкают, их обманывают… Если считаешь, что я могу требовать от своих людей верности, не доказывая, что сам верен им, — ты ошибаешься.
С этими словами Хэниш покинул дядю, оставив его наблюдать за тренировкой. Он поднялся по лестнице и вышел из Калатрока на свежий воздух. Холодный ветер ударил с такой силой, что Хэниш замер на месте. Пришлось упереться ногами в землю и прикрыть лицо ладонью от острых кристалликов льда. Хэниш прожил здесь без малого тридцать лет и всё же не переставал удивляться ярости мейнской зимы. Особенно остро он ощущал это, выходя на улицу из тепла человеческого убежища. Зимняя ночь порою казалась живым, злобным существом. Как ни старались люди сделать жизнь на плато хоть сколько-нибудь сносной, снег упорнее пытался занести их с головой, ветер — столкнуть с гор, а холод — проникнуть сквозь все защитные покровы. Подавшись вперед, Хэниш посмотрел на узкую тропку, ведущую по замерзшей земле, и темную громаду Тахалиана, едва видимую за пеленой метели.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
