зал опустел, Анна закрыла дверь. Клер уже спала, свернувшись клубком. Анна подошла к Лорану, сняла с него куртку и повесила — так, будто он давно здесь живёт.
— Я устала, — сказала она просто.
— Я тоже, — ответил он.
Анна посмотрела на него внимательно.
— Тогда не говори, — сказала она. — Просто будь.
Он подошёл ближе, положил ладонь ей на затылок, поцеловал — медленно, глубоко. Анна ответила сразу, её пальцы скользнули по его рукам, задержались на запястье, как будто проверяя: он настоящий, он здесь.
Лоран почувствовал, как тело расслабляется. Весь день он держал границы, бумагу, тон. Сейчас он держал её — и это было важнее всех тонов. Он поцеловал её в шею, ниже, чувствуя, как Анна тихо выдыхает, как её ладонь сжимает ткань на его плече.
— Не уходи в голову, — прошептала она.
— Не уйду, — ответил он.
Анна усмехнулась, прижавшись лбом к его груди.
— Ты умеешь держать себя, — сказала она. — А мне иногда хочется, чтобы ты перестал держать.
Лоран провёл пальцами по её волосам, чуть потянул прядь, заставляя её поднять голову.
— Тогда скажи, — сказал он глухо.
Анна посмотрела на него, и в глазах было то самое — взрослая, тёплая жадность жизни.
— Останься, — сказала она.
Он остался.
На следующий день в городе будет повторный осмотр. Будут бумаги, свидетели, осторожные слова. Софи, вероятно, попытается выкрутиться, найти новую лазейку, сыграть на жалости или на шуме. Лоран не питал иллюзий.
Но этой ночью он не думал о ней.
Он лежал рядом с Анной и слушал её дыхание. Тёплое, ровное. Он видел в полумраке её веснушки — действительно как россыпь точек на коже, и ему казалось странным, что раньше он мог пройти мимо такой правды, занятый работой и ожиданиями.
Он подумал о детях — о своей дочери там, в другой жизни. Подумал о том, как он бы хотел, чтобы она увидела его сейчас: не как успешного, а как настоящего. И он понял, что впервые за долгое время не чувствует вины. Он чувствует ответственность — и она не давит, а держит.
Анна шевельнулась, прижалась ближе, сонно провела ладонью по его руке.
— Ты снова думаешь, — пробормотала она.
— Немного, — ответил он.
— Думаешь потом, — сказала она, не открывая глаз. — Сейчас — я.
Лоран усмехнулся и поцеловал её в висок.
— Сейчас — ты, — согласился он.
За стеной скрипнула доска. Где-то далеко лаяла собака. Ночь была обычной — с шумами, с дыханием, с телом, с теплом.
И Лоран знал: завтра он снова будет говорить ровно, ставить подписи, держать границы. Но сегодня ему не нужно было держаться за одиночество, как за привычку.
Он держал руку Анны. И этого было достаточно, чтобы не бояться ни слухов, ни чужих претензий, ни бумажных ловушек. Потому что он уже не был удобным.
Он был выбранным — и выбирающим.
Эпилог.
Эпилог
Прошло пять лет.
Лоран иногда ловил себя на том, что больше не считает время так, как раньше. Не по датам, не по вехам «до» и «после», а по запахам, вкусам и голосам. По тому, как утро начинается с тёплого хлеба и горьковатого кофе, а вечер — с детского смеха и шагов Анны за спиной.
Дом стоял там же, где и раньше, но теперь он был другим — не потому, что его перестроили, а потому, что в нём жили. Сараи были полны, виноградник восстановлен, пусть и не в прежнем виде: часть лоз ушла под нож, часть прижилась, часть дала совсем иной, неожиданный вкус. Напиток, который когда-то начинался с осторожной идеи и нескольких бутылок, теперь делали малыми партиями — по-прежнему эксклюзивно, по-прежнему только для тех, кто умел ждать и ценить. Его имя знали в нужных домах, но произносили негромко.
Анна вышла из таверны — теперь уже не просто таверны, а места, куда ехали за вкусом и разговором, — вытирая руки о фартук. Она улыбалась так, как улыбаются женщины, которые не сомневаются в себе и не оглядываются, проверяя, не ушли ли.
— Ты опять учишь их нюхать, а не есть, — сказала она с притворным укором.
Лоран сидел на лавке под навесом. Перед ним — двое детей. Мальчик лет четырёх, тёмноволосый, сосредоточенный до смешного, и девочка постарше, с веснушками, как у Анны, — она была его падчерицей, но это слово давно потеряло значение. Для него она была просто дочерью.
На столе стояли маленькие глиняные чаши.
— Закрой глаза, — говорил он мальчику. — Не спеши. Сначала вдохни. Что чувствуешь?
— Дерево… — неуверенно сказал тот. — И… что-то горькое.
Лоран улыбнулся.
— Хорошо. Это дуб и немного жжёной корки. А теперь попробуй.
Девочка фыркнула:
— Он всё время спешит, — сказала она Анне. — Хочет сразу съесть.
Анна подошла ближе, положила руку Лорану на плечо — привычно, тепло.
— Пусть спешит, — сказала она. — Потом научится.
Лоран поднял на неё взгляд. В Анне не осталось той осторожности, с которой она когда-то смотрела на мир. Не исчезла — растворилась. Теперь она знала: у неё есть место, и его не нужно отвоёвывать.
Иногда, очень редко, Лоран вспоминал ту женщину из прошлого тела. Софи. Она действительно уехала — с тем самым военным, быстро и шумно, как люди, которые не умеют проигрывать тихо. Ребёнок оказался не его. Бумаги были подписаны, слухи пережёваны и выплюнуты. Мир пошёл дальше, как всегда.
Лоран не злорадствовал. В другой жизни он слишком хорошо знал, что бегство — тоже выбор, просто слабый.
Он смотрел на детей и думал о том, что никогда не сможет им рассказать. Ни о том, откуда он пришёл, ни о том, сколько жизней прожил до этой. Он не говорил им о будущем, в котором был успешным и одиноким, в котором умел зарабатывать, но не умел быть рядом. Он просто показывал им, как пахнет хороший сыр, как звучит правильно сваренный соус, как вкус раскрывается не сразу, а постепенно.
—
