сжимается сердце.
Я правда не знаю, что между нами. Но оно заставляет меня чувствовать все: хорошее, плохое — и главное, живое.
— Спасибо, что позвал меня сюда в первую ночь, — говорю я тихо. — Это… много значит.
Он делает вид, что ему все равно, но голос становится мягче:
— Мне нужен кто-то… как щит. На случай призраков.
Я смеюсь и подхожу ближе. Илья обнимает, целует уже спокойно, глубоко. В этом поцелуе больше нежности, чем злости. На секунду мне кажется, что это… по-настоящему. Он убирает волосы с моего лба, смотрит вниз, будто хочет что-то сказать и снова проглатывает слова. Почему он так делает?
— Ты голодная? Или… — он кивает куда-то между нами. — Я не знаю, чего я хочу, — выдыхает он.
— А я знаю, — я беру его за руку. — Где твоя спальня?
— Где-то наверху. Я сам пока не понял.
Я смеюсь.
— Ты серьезно не знаешь, где твоя спальня?
— Грузчики собрали кровать, пока я был на аукционе. Я тут пробыл полчаса и уехал.
Мы поднимаемся по широкой лестнице. Наверху снова темнота, и я шепчу:
— Тут правда могут быть призраки?
— Расслабься. Ничего более пугающего, чем ты, нет, — отвечает он, и у меня внутри что-то щелкает: да, я его пугаю. В хорошем смысле.
Мы идем по коридору, он включает свет, открывается огромная спальня: резной потолок, красивая люстра, эркеры, подоконники-сиденья и массивная кровать с балдахином.
— Немного устаревшее, — бурчит Илья.
— Ты шутишь? Это шикарно! — искренне восхищаюсь я.
Он подводит меня к кровати, снимает с меня платье через голову и бросает в сторону. Его взгляд медленно проходит по мне, и я ощущаю этот жар кожей.
Я стою перед ним в белье — уязвимая, в его власти. И когда он смотрит мне в глаза, в них — чистое желание.
— Скучала? — спрашиваю я.
В ответ он целует так, что у меня подкашиваются ноги. Да. Он может сколько угодно скрывать эмоции. Но тело выдает его с головой.
Пока мы целуемся, он расстегивает на мне белье, стягивает вниз, ладони скользят по коже — и поцелуй становится еще глубже. Он сжимает меня, приподнимает, прижимая крепче, так, что у меня сбивается дыхание.
Его дыхание тяжелеет, и я… господи! Что этот мужчина делает со мной. Не знаю, была ли я вообще когда-нибудь с мужчиной, который так действует на меня физически.
Я стягиваю с него рубашку через голову, расстегиваю джинсы, и наши языки переплетаются. Напряжение между нами на пределе.
Я спускаю с него брюки, и он остается совсем без защиты. Илья улыбается мне в губы, а я тихо, радостно хихикаю, когда он подхватывает меня, и обвиваю ногами его талию.
Мы падаем на кровать, не прекращая целоваться; его тело — между моих ног, и он проводит собой по мне, дразня, не давая сразу получить желаемое. Смотрит на меня сверху, а я смотрю на него снизу ошеломленно.
Илья медленно входит, и у меня перехватывает дыхание, когда я поднимаю ноги выше. Он закрывает глаза и отстраняется.
— Что ты делаешь? — заикаюсь я.
— Презерватив.
— Нет, Илюш.
— Прекрати! — резко бросает он, слезая с меня.
Он мне больше не доверяет. Снова с нуля… да чтоб тебя!
Он неловко шарит в бумажнике, достает два презерватива, и я смотрю, как он надевает один. Когда он поворачивается ко мне, он уже другой. Моего «милого Илюши» больше нет. Илья Мельников — жесткий, беспощадный. И я не жалуюсь. Я люблю его и таким.
Он нависает надо мной и вместо той близости, что была минуту назад, поднимает мои ноги так, что колени оказываются почти у его плеч. Темными глазами он оглядывает меня и медленно ведет своей плотью по мне — туда-сюда, не торопясь.
— Ты этого хочешь? — шепчет он.
Я киваю, не в силах ответить.
— Ответь мне! — рявкает он.
— Да, — выдыхаю я дрожащим голосом.
Его глаза вспыхивают, и он входит резко, без извинений. Телу тяжело принять его сразу. Он сильнее прижимает меня к матрасу, не давая уйти. Я вскрикиваю, и он вдруг целует мое колено, а затем шепчет, почти касаясь губами кожи:
— Откройся.
— Я стараюсь, — морщусь я.
Он снова делает движение и меняет угол.
— Старайся сильнее.
Сквозь остроту проходит дрожь возбуждения, и я мягко улыбаюсь.
— Вот так.
Он снова двигается, и моя спина выгибается в знак согласия.
— Да… — выдыхаю я. Он отстраняется и снова входит, и у меня срывается стон. — Боже!
Тело наконец сдается, становится легче, и он темно улыбается.
— Вот так, малышка… откройся. Пусти меня.
Илья иначе укладывает мои ноги на своих плечах и мягко целует мою ступню. От этого — странно, у меня в груди вздрагивает что-то очень живое. Он прямо здесь со мной. Я знаю это. Он отстраняется и снова входит глубже; тело будто само тянет его ближе: оно готово. Меняет движение, и меня пробирает дрожь где-то внутри. Никто не делает это так, как Илья Мельников. Он будто создан для этого.
Он усиливает темп, глубоко, жестко, и я закрываю глаза, проводя ладонями по его крепкой спине, чувствуя рельеф. Его губы у меня на шее, у уха. От его дыхания по позвоночнику бегут мурашки. Ощущение его власти разгоняет кровь, и он вдруг отстраняется, опускается ниже, чтобы коснуться самых чувствительных уголков моего тела… и это сводит меня с ума.
Я никогда не была с мужчиной, который делает так: он может остановиться посреди секса, чтобы снова довести меня до предела — ему это нравится. И мне тоже. Это разрывает меня на части. Илья держит меня так, будто я принадлежу ему, на его лице — чистое наслаждение: от этого я не могу не улыбнуться.
Илья Мельников делает это не ради меня. Он делает это потому, что ему самому это нужно, и ничего горячее я в жизни не видела и не чувствовала.
Я дергаюсь от волны наслаждения, тело содрогается, и меня мощно накрывает — до темноты в глазах. В следующее мгновение он переворачивает меня на живот и ставит на колени. Он входит глубоко и дальше действует так, что я не могу ни думать, ни говорить — только держаться.
Сильные, тяжелые движения; звук наших тел в комнате становится все громче. Его пальцы сжимают мои бедра почти до боли, и это… неправдоподобно хорошо. Вот каким, наверное, и должен быть секс. Жарким, сильным, настоящим. Где действует единственное правило — никаких правил.
Он меняет мою позу, прижимая плечи ниже, и начинает стонать — низко, хрипло. Он уже не контролирует
