не любит и может стать агрессивным, если к нему лезть. Он полностью самодостаточен — лучше не провоцировать. Если понадобится помощь по его состоянию, звоните ветеринару и не пытайтесь справиться сами. Единственный человек, которого он признавал, был мой муж. После его смерти баран стал еще более своенравным.
Спасибо вам, господин Мельников. Вы не представляете, как мне спокойно знать, что о них позаботятся.
С уважением,
Фаина Меланкова.
Я поднимаю глаза на Илью.
— Ты можешь в это поверить? — бурчит он. — Это вообще нормально?
Я снова пробегаю письмо взглядом.
— То есть… ты теперь фермер?
— Нет, — отрезает он и идет к задней двери. Приподнимает край шторы и опасливо выглядывает. — Это временно. Пока я не придумаю, что с ними делать.
— Нет, Илья. Ты же согласился. Или твои юристы согласились. Животные должны остаться.
Он морщится так, будто ему сейчас предложили жить в курятнике.
— Прекрасно!
Он распахивает дверь, утки тут же замечают его. С криком несутся по газону, крылья вверх, будто идут в атаку.
Илья срывается вниз по склону, разбрасывает гранулы в их сторону и пулей возвращается в дом. Влетает внутрь и захлопывает дверь, как будто только что убежал от медведя.
— Все, — заявляет он гордо и отряхивает руки, будто победил дракона. — Видишь? Я знаю, что делаю.
Я улыбаюсь так широко, что щеки болят.
— Я впечатлена, господин Мельников.
Илья берет меня за руку.
— Поехали. Надо возвращаться, скоро стемнеет.
Мы идем вверх к дому, держась за руки. День получился идеальным: мы гуляли по территории, рассматривали участок, озеро, загоны. Здесь правда красиво — просторно, тихо, воздух другой.
— Когда ты купил это место? — спрашиваю я.
— В прошлом году, в июне.
— То есть больше полугода назад? — удивляюсь я.
— Да. Владелица хотела пожить здесь как можно дольше после сделки. Я ждал.
Я улыбаюсь.
— Оно того стоило. Здесь очень красиво.
Илья смотрит на холмы.
— С первой секунды, как увидел, я понял: это место будет моим.
— Ты всегда хотел жить загородом? — спрашиваю я.
— Нет. Долгое время я злился, что вынужден жить не там, где хотел. Мне хотелось обратно… в Петербург.
— Ты не мог уехать? — хмурюсь я.
— Мог. Но я хочу сохранить работу, которая у меня сейчас. Она только здесь. В Питере уже руководит Ярослав.
Я киваю: картинка складывается.
— И что изменилось?
Он идет рядом, думает.
— Не знаю. Несколько лет назад я прилетел в Петербург, сидел в баре с друзьями… с теми, по кому раньше скучал.
Я слушаю.
— И ни один из них не сказал ничего, что меня бы зацепило.
Я моргаю.
— И у меня щелкнуло. Я понял, что единственное, что связывает меня с Петербургом, — семья. А семья со мной в любой точке мира, где бы я ни был. И я решил: все. Я строю жизнь здесь.
Илья берет мою руку и целует тыльную сторону ладони.
— И еще… у меня слабость к девушкам.
Я прищуриваюсь.
— Во множественном числе, Илья.
Он наклоняется ближе и беззвучно «говорит» губами:
— Девушка.
Мы идем молча какое-то время.
— А искусство? — спрашиваю я.
— Ага, — он улыбается так, будто ждал этого вопроса. — Я собираю картины с тех пор, как у меня появились первые карманные деньги.
— Почему?
Он поднимает брови, будто ищет слова.
— Они меня зовут.
— Как это?
Илья смотрит на поля, выбирает формулировку.
— Как будто я чувствую эмоции художника в момент, когда он писал свою работу.
Он наклоняется, срывает полевой цветок и протягивает мне. У меня сжимается сердце.
— Есть одна художница, например. Маргарита Бушуева. Я на ней… помешан.
Я хихикаю.
— Мне ревновать?
— Она старенькая, — улыбается он.
— Насколько?
— Не знаю… под девяносто. Я ищу ее, потому что понимаю: времени мало.
— Зачем ты ее ищешь?
— У меня почти все ее картины из тех, что на виду. Не хватает трех. Но есть еще, которые где-то в частных коллекциях или на складах. Я хочу найти ее, пока она жива, предложить выкуп, чтобы они не пропали.
— Почему они такие особенные?
— Потому что… все в них особенное. — Он улыбается. — Звучит смешно, но я не могу это объяснить. Я могу часами смотреть на них — и мне все равно мало. Как будто они разговаривают со мной.
Он протягивает еще один маленький розовый цветок, будто ему неловко за собственную откровенность.
— Спасибо, — тихо говорю я.
— Я чувствую связь с автором, — он пожимает плечами. — Может, это звучит глупо, но иногда мне кажется… мы знали друг друга в другой жизни.
По рукам бегут мурашки. И неожиданно у меня наворачиваются слезы. Я быстро моргаю, пытаюсь спрятать это.
— Ты чего? — он хмурится.
Я пожимаю плечами, смущаясь.
— Ничего. Просто… это, наверное, самое красивое, что мне когда-либо говорили. Ты должен найти эту женщину и сказать ей это лично. Представляю, как ей будет приятно.
Он усмехается.
— Большинство людей думают, что я сумасшедший.
— А я думаю, что это… — я ищу слово. — Волшебно.
Он улыбается чуть смущенно.
— Может, я просто гоняюсь за призраком.
Я распахиваю глаза.
— Ну тебя уже гоняли утки. Так что… опыт есть.
Он тянется ко мне, чтобы схватить, а я вырываюсь и бегу вверх по холму. Он рычит и бежит следом, а я смеюсь так громко, что ветер разносит смех по холмам.
Этот день был лучшим. И тот, кто назвал это место «Зачарованным», попал в точку: я правда зачарована.
Понедельник. Одиннадцать утра.
Я сижу в переговорке вместе с коллегами и жду Илью на ежемесячное совещание. После этих выходных я как на облаке — легкая, счастливая, будто мир снова хороший.
Илья входит. Спина идеально прямая, синий костюм сидит безупречно. Волосы чуть растрепаны — такой «идеальный беспорядок». Его взгляд находит мой через весь стол.
— Доброе, — говорит он и закрывает дверь.
Илья заполняет собой комнату мгновенно. Сила. Давление. Власть, в чистом виде. У меня в животе сладко сжимается. Господи, я реально фанатею от своего начальника.
Он ставит ноутбук на стол.
— Как прошли выходные? — спрашивает он, оглядывая всех.
Все начинают отвечать, кто-то смеется, кто-то перебрасывается фразами.
Я не выдерживаю.
— А у вас?
Илья смотрит прямо на меня и выдает такой взгляд «иди сюда», что у меня сердце подпрыгивает.
— Исключительно хорошо.
Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не улыбаться как дура. Соберись, Катя. Тормози.
Илья листает заметки с прошлого совещания… и меня вдруг пронзает резкая боль внизу живота. О нет! Месячные.
Я закрываю глаза. Только не сейчас.
Совещание идет дальше, боль накатывает волнами, кожа становится влажной. Илья стоит у доски, что-то пишет
