случаев. Я также тщательно побрился, операция, которой ни один мужчина не пренебрежет, если желает заслужить хорошее мнение индейцев. Таким образом одетый, я уселся между Рейналем и Раймондом у входа в вигвам. Прошло всего несколько минут, прежде чем все гости вошли и уселись на земле, тесно сгрудившись в плотный круг вокруг вигвама. Каждый принес с собой деревянную миску, чтобы держать свою долю трапезы. Когда все собрались, двое из должностных лиц, называемых белыми «солдатами», вышли вперед с черпаками, сделанными из рога снежного барана Скалистых гор, и начали раздавать угощение, всегда назначая двойную порцию старикам и вождям. Собака исчезла с удивительной быстротой, и каждый гость перевернул свою миску вверх дном, чтобы показать, что все съедено. Затем в свою очередь раздали хлеб и, наконец, чай. Когда солдаты разливали его в те же деревянные миски, которые служили для плотной части еды, я подумал, что он имеет особенно любопытный и непривлекательный цвет.
«О! – сказал Рейналь, – чая было недостаточно, так что я подмешал немного сажи в чайник, чтобы он выглядел крепче».
К счастью, индейское нёбо не очень разборчиво. Чай был хорошо подслащен, и это было все, что их заботило.
Теперь, когда первая часть угощения была завершена, настало время для речей. Большая Ворона вытащил плоский кусок дерева, на котором он нарезал табак и шонгашу и смешал их в должных пропорциях. Трубки были набиты и пошли по кругу компании. Затем я начал свою речь, каждое предложение переводилось Рейналем по мере того, как я говорил, и встречалось всем собранием обычными восклицаниями согласия и одобрения. Насколько я могу припомнить, она была следующей:
Я пришел, сказал я им, из страны настолько далекой, что с той скоростью, с которой они путешествуют, они не смогли бы достичь ее и за год.
«Хово хау!»
«Там менеаска были многочисленнее, чем травинки на прерии. Скво были гораздо красивее, чем любые, которых они когда-либо видели, и все мужчины были храбрыми воинами».
«Хау! хау! хау!»
Тут меня пронзили острые угрызения совести, ибо мне почудилось, что я улавливаю в воздухе аромат духов, и передо мной возникло видение белых лайковых перчаток и шелковых усов с кроткими и нежными лицами многочисленных светловолосых молодых людей. Но я овладел собой и начал снова.
«Пока я жил в палатках Менеаска, я слышал об Оглалах, какая великая и храбрая нация они, как они любят белых и как хорошо они умеют охотиться на бизонов и бить своих врагов. Я решил прийти и посмотреть, правда ли все, что я слышал».
«Хау! хау! хау! хау!»
«Поскольку я приехал верхом через горы, я смог привезти им лишь очень немного подарков».
«Хау!»
«Но у меня было достаточно табаку, чтобы дать каждому по маленькому кусочку. Они могут покурить его и увидеть, насколько он лучше табака, который они получают от торговцев».
«Хау! хау! хау!»
«У меня было много пороха, свинца, ножей и табака в форте Ларами. Это я хотел бы дать им, и если кто-нибудь из них придет в форт до того, как я уеду, я сделаю им щедрые подарки».
«Хау! хауо хау! хау!»
Затем Раймонд нарезал и раздал им два-три фунта табаку, и старый Мене-Сила начал отвечать. Речь была довольно длинной, но суть ее была следующей:
«Он всегда любил белых. Они были мудрейшими людьми на земле. Он верил, что они могут сделать все, и он всегда был рад, когда кто-нибудь из них приходил жить в типи Оглалов. Это правда, что я не сделал им много подарков, но причина этого очевидна. Было ясно, что я люблю их, иначе я никогда не проехал бы так далеко, чтобы найти их селение».
За этим последовали несколько других речей подобного же содержания, и затем, когда это более серьезное дело было улажено, наступил перерыв для курения, смеха и разговоров; но старый Мене-Сила внезапно прервал его громким голосом:
«Сейчас хорошее время, – сказал он, – когда все старики и вожди собрались вместе, чтобы решить, что делать народу. Мы перешли через гору, чтобы построить наши вигвамы на следующий год. Наши старые никуда не годятся; они гнилые и изношенные. Но мы были разочарованы. Мы убили достаточно бизонов-быков, но мы не нашли стад коров, а шкуры быков слишком толстые и тяжелые для наших скво, чтобы делать из них вигвамы. Должно быть, вокруг горы Медисин-Боу полно коров. Нам следует отправиться туда. Конечно, это дальше на запад, чем мы когда-либо бывали раньше, и, возможно, Шошоны нападут на нас, ибо те охотничьи угодья принадлежат им. Но нам во что бы то ни стало нужны новые вигвамы; наши старые не прослужат еще год. Мы не должны бояться Шошонов. Наши воины храбры, и они все готовы к войне. Кроме того, у нас есть трое белых с их ружьями, чтобы помочь нам».
Я не мог не подумать, что старик слишком полагался на помощь союзников, один из которых был трусом, другой – болваном, а третий – больным. Эта речь вызвала немало дебатов. Поскольку Рейналь не переводил то, что говорилось, я мог судить о смысле лишь по выражениям лиц и жестам говорящих. Однако в конце большинство, казалось, согласилось с мнением Мене-Силы. За этим последовало короткое молчание, а затем старик затянул диссонирующую песню, которую, как мне сказали, была песней благодарности за угощение, которое я им устроил.
«А теперь, – сказал он, – давайте пойдем и дадим белым людям возможность перевести дух».
Итак, все общество рассеялось на свежем воздухе, и некоторое время старый вождь ходил вокруг селения, распевая свою песню в похвалу пиру, согласно обычаю племени.
Наконец день подошел к концу, и по мере того как солнце садилось, лошади табунами приходили с окружающих равнин, чтобы быть привязанными перед жилищами своих хозяев. Скоро в пределах большого круга вигвамов появился еще один концентрический круг беспокойных лошадей; и то тут, то там горели и мерцали костры среди мрака смутных фигур вокруг них. Я подошел и сел у вигвама Рейналя. Орлиное Перо, сын Мене-Силы и брат моего хозяина Большой Вороны, уже сидел там, и я спросил его, двинется ли селение утром. Он покачал головой и сказал, что никто не может сказать, ибо с тех пор как умер старый Махто-Татонка, народ стал как дети, не знающие собственного ума. Они не лучше тела без головы. Так что я, как и сами индейцы, заснул той ночью, не зная, отправимся ли мы утром в сторону страны Шошонов.
Однако на рассвете, когда я поднимался от реки после утреннего омовения, я увидел, что движение планируется. Некоторые вигвамы были разобраны до голых каркасов из шестов; кожаное покрытие других хлопало на ветру, пока скво снимали его. Один или два знатных вождя, казалось, решили двигаться; и так, поставив своих скво за работу, пример был молчаливо подхвачен остальным селением. Один за другим вигвамы быстро опускались, и там, где мгновение назад был большой круг селения, теперь не осталось ничего, кроме кольца лошадей и индейцев, тесно сгрудившихся вместе. Руины вигвамов были разбросаны по земле вместе с котлами, каменными молотками, большими черпаками из рога, бизоньими шкурами и чехлами из раскрашенной кожи, наполненными вяленым мясом. Скво суетились в своих хлопотливых приготовлениях, старые карги орали друг на друга во всю силу своих кожаных легких. Косматые лошади терпеливо стояли, пока к их бокам привязывали шесты вигвамов, а на спины наваливали багаж. Собаки с высунутыми языками лежали, лениво задыхаясь, и ждали времени отъезда. Каждый воин сидел на земле у тлеющих углей своего костра, невозмутимый среди всей суматохи, держа в руке длинную повадок своей лошади.
По завершении приготовлений каждая семья двинулась с места. Толпа быстро
