таяла. Я мог видеть, как они пересекают реку и проходят быстрой чередой по профилю холма на дальнем берегу. Когда все ушли, я сел верхом и последовал за ними, за мной последовал Раймонд, и когда мы достигли вершины, все селение разом открылось взору, растянувшись на милю или более по бесплодным равнинам перед нами. Повсюду сверкали железные наконечники копий. Солнце никогда не светило на более странное зрелище. Вот тяжело навьюченные вьючные лошади, некоторые жалкие старухи ведут их, и двое-трое детей цепляются за их спины. Вот мулы или пони, покрытые с головы до хвоста яркой сбруей, и на них верхом какая-нибудь веселая молодая скво, глупо ухмыляющаяся от смущения и удовольствия, когда менеаска смотрит на нее. Мальчики с миниатюрными луками и стрелами бродили по равнинам, маленькие голые дети бежали пешком, и бесчисленные собаки резвились среди ног лошадей. Молодые воины, разукрашенные краской и перьями, ехали группами среди толпы и часто скакали галопом, по двое-трое сразу вдоль линии, чтобы испытать скорость своих коней. То тут, то там можно было увидеть ряд крепких пешеходов, выступающих в своих белых бизоньих плащах. Это были достоинства селения, старики и воины, чьему возрасту и опыту эта кочевая демократия молчаливо уступала. С грубой прерией и изломанными холмами в качестве фона, беспокойная сцена была поразительна и живописна сверх всякого описания. Дни и недели сделали меня знакомым с ней, но никогда не ослабили ее воздействия на мое воображение.
По мере нашего продвижения разорванная колонна становилась все более разбросанной и беспорядочной, пока, приблизившись к подножию холма, я не увидел упомянутых стариков, усевшихся в линию на землю впереди всех. Они закурили трубку и сидели, куря, смеясь и рассказывая истории, в то время как люди, останавливаясь по мере приближения, скоро собрались в толпу позади них. Затем старики поднялись, накинули свои бизоньи плащи на плечи и зашагали дальше, как прежде. Достигнув вершины холма, мы обнаружили перед собой очень крутой спуск. Не было и минуты промедления. Все спустились массой, среди пыли и суматохи. Лошади упирались ногами, скользя вниз, женщины и дети кричали, собаки визжали, когда на них наступали, в то время как камни и земля катились ко дну. Через несколько мгновений я мог видеть селение с вершины, снова раскинувшееся далеко и широко по равнине внизу.
На нашем привале в тот день после полудня я снова был атакован своим старым недугом. За полчаса сила, которую я набирал в течение прошлой недели, снова исчезла, и я стал как человек во сне. Но на закате я лег в вигваме Большой Вороны и заснул, полностью бесчувственный до утра. Первое, что разбудило меня, было хриплое хлопанье над головой и внезапный свет, хлынувший на меня. Лагерь снимался, и скво снимали покрытие с вигвама. Я встал и стряхнул одеяло с чувством полного здоровья; но едва я встал на ноги, как чувство моего беспомощного состояния снова навалилось на меня, и я обнаружил, что едва могу стоять. Раймонд подвел Полину и мула, и я наклонился, чтобы поднять свое седло с земли. Моих сил было совершенно недостаточно для этой задачи. «Ты должен оседлать ее, – сказал я Раймонду, снова усаживаясь на кучу бизоньих шкур:
«Et hoec etiam fortasse meminisse juvabit.»
Я подумал, с болезненным усилием поднимаясь в седло. Полчаса спустя даже ожидание, выраженное в строке Вергилия, казалось, было обречено на разочарование. Когда мы проезжали по большой равнине, окруженной длинными изломанными грядами, я медленно ехал впереди индейцев с мыслями, блуждавшими далеко от времени и места. Внезапно небо потемнело, и зарокотал гром. Над холмами поднимались тучи, столь же мрачные и тусклые, как первые предчувствия приближающейся беды; и через мгновение все вокруг окуталось тенью. Я оглянулся назад. Индейцы остановились, чтобы приготовиться к надвигающейся буре, и темная, плотная масса дикарей растянулась далеко вправо и влево. С первой атаки моего недуга воздействие дождя на меня обычно было крайне вредным. У меня не было лишних сил, имея в тот момент едва достаточно, чтобы держаться в седле. Тогда впервые на меня навалилось как сильная вероятность то, что я, возможно, никогда не покину эти пустыни. «Что ж, – подумал я про себя, – прерия работает быстро и решительно. Лучше умереть здесь, в седле до конца, чем задыхаться в горячем воздухе больничной палаты, и в тысячу раз лучше, чем влачить жизнь, как многие, в беспомощном бездействии затяжной болезни». Итак, накинув бизонью шкуру, на которой я сидел, на голову, я ждал, пока придет буря. Она разразилась наконец внезапным порывом ярости и, пройдя так же быстро, как пришла, снова оставила небо ясным. Мои размышления не послужили мне ни для чего другого, кроме как оглядываться на них как на любопытный опыт; ибо дождь не произвел пагубных эффектов, которых я ожидал. Мы расположились лагерем в течение часа. Не имея смены одежды, я умудрился одолжить у Рейналя странного рода замену; и сделав это, я пошел домой, то есть в вигвам Большой Вороны, чтобы произвести необходимую полную смену. В вигваме было полдюжины скво, и одна из них, взяв мою руку, прижала ее к своей, в то время как поднялся общий смех и крики восхищения при контрасте цвета кожи.
Наш лагерь в тот день после полудня был недалеко от отрога Черных холмов, чьи гряды, усеянные елями, поднимались с равнин в миле или двух справа от нас. Чтобы они могли двигаться быстрее к своим предполагаемым охотничьим угодьям, индейцы решили оставить на этом месте свой запас вяленого мяса и другие лишние вещи. Некоторые оставили даже свои вигвамы и удовольствовались тем, что несли несколько шкур, чтобы укрыться от солнца и дождя. Половина жителей отправилась после полудня с навьюченными вьючными лошадьми к горам. Там они повесили вяленое мясо на деревья, куда волки и гризли не могли добраться. Все вернулись к вечеру. Некоторые из молодых людей заявили, что слышали выстрелы в горах к востоку, и было много догадок о происхождении этих звуков. Что касается меня, я надеялся, что Шоу и Генри Шатийон придут присоединиться к нам. Я сердечно приветствовал бы их, ибо у меня не было других спутников, кроме двух грубых белых и пятисот дикарей. Я и не подозревал, что в тот самый момент мой неудачливый товарищ лежал на бизоньей шкуре в форте Ларами, горячась от отравления плющом и утешая свои горести табаком и Шекспиром.
Когда на следующее утро мы двигались по равнинам, несколько молодых людей разъезжали по округе в качестве разведчиков; и наконец мы начали изредка видеть их на вершинах холмов, размахивающих своими плащами в знак того, что они видят бизонов. Вскоре после этого показались несколько быков. Всадники помчались в погоню, и мы издалека могли видеть, что одного или двух бизонов убили. Раймонд внезапно вдохновился. Я посмотрел на него, когда он ехал рядом со мной; его лицо действительно стало выразительным!
«Это страна для меня! – сказал он. – Если бы я только мог отвезти бизонов, которых здесь убивают каждый месяц, вниз в Сент-Луис, я бы составил состояние за одну зиму. Я бы стал таким же богатым, как старый Папен, или Маккензи. Я называю это рынком бедняка. Когда я голоден, мне нужно только взять свое ружье, выйти и достать мяса получше, чем богатые люди внизу могут достать за все свои деньги. Вы не застанете меня живущим в Сент-Луисе следующей зимой».
«Нет, – сказал Рейналь, – тебе лучше сказать это после того, как ты и твоя испанка чуть не умерли с голоду там. Каким же ты был дураком, что взял ее в поселения».
«Твоя испанка? – сказал я. – Я никогда о ней не слышал. Ты женат на ней?»
«Нет, – ответил Раймонд, снова выглядя умным, – священники не женятся на своих женщинах, так почему я должен жениться на своей?»
Эта почетная упоминание мексиканского духовенства ввело
