самом беспощадном проявлении.
Мама вскакивает, прищуривается, переводя взгляд с меня на папу, и выставляет вперёд указательный палец — жест предупреждения, не терпящий возражений.
— Никто из вас двоих не остановит меня, когда я начну резать её на мелкие кусочки, — голос Ари звучит тихо, но каждое слово падает, как лезвие гильотины. — Ясно?
Мы с отцом одновременно киваем. Но папа ещё и усмехается — этой своей фирменной кривой усмешкой. В его глазах плещется тёмное веселье.
— Я помогу тебе спрятать труп, родная, — произносит он весёлым тоном.
Я прикусываю губу изо всех сил, пытаясь сдержать смех, который оживает в груди. Абсурдность ситуации великолепна. Мои родители обсуждают убийство, пока за дверью стоит женщина, которая когда-то родила меня. Всё это кажется одновременно ужасающей и истерически смешной историей.
Мама выдыхает очень медленно и достаточно долгов. Напряжение в её плечах слегка ослабевает. Уголки губ вздрагивают, и она тоже начинает тихо посмеиваться.
— Ладно, — она проводит ладонями по лицу, собирая себя по кусочкам. — Стало чуть легче. Но пусть она только попробует меня взбесить.
Первым к двери идёт Хейг, потому что он единственный, кто сможет сдержаться. Я, возможно, тоже смог бы, но мне сейчас куда важнее находиться рядом с мамой. Поэтому я остаюсь с ней, когда она обхватывает мою ладонь своей, и смотрю вперёд.
Отец открывает дверь.
Секунда… Две…
Глаза биологической матери находят мои, и улыбка — наигранная или искренняя, не понять — расцветает на её лице.
Опять секунда… Две…
И мама не выдерживает.
Она срывается с места, как спринтер — резко и очень быстро. Я не успеваю понять, что происходит. Женщина, которую я всю жизнь буду называть матерью, влетает в женщину, которая просто меня родила. Со всего своего маленького тела накидывается на неё.
— Да как ты смеешь появляться тут?! — её рёв, клянусь, слышат даже на том свете. — Ты, тварюга такая! Пришла к моему мальчику после всего, что натворила? Что? Мало тебе было двадцать лет назад, пришла за добавкой?! Ну я тебе покажу!
Ни я, ни папа не сдвигаемся с места, как и обещали маме. Она вцепилась в биологическую мать мертвой хваткой. Волосы летят в разные стороны, крики эхом разносятся по коридору.
— Миссис Голден, пожалуйста! — голос женщины звучит почти отчаянно. Она явно не ожидал такого напора от хрупкой женщины.
— Не смейте меня останавливать! — мама вопит, размахивая руками. И явно к нам обращается, хотя мы даже не двигаемся. — Эта... эта... она бросила его! Оставила младенца! А теперь явилась, как ни в чём не бывало! Да она, блядь, хуже того, кто его избил!!!
Биологическая мать пытается защититься, прикрывая лицо руками:
— Я просто хотела поговорить! Я изменилась! Я...
— Изменилась?! — мама хватает её за воротник. — Двадцать лет! Двадцать лет ты не подавала признаков жизни! И вдруг "изменилась"?! Сидела бы там, где сидела! Радуйся, что в тюрьму не попала, как твой муж.
Я стою рядом с отцом, и мы оба смотрим на происходящее с одинаковым выражением лица — смесь шока и гордости. Папа тихо шепчет:
— Вот это моя женщина.
Я киваю, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся драмы.
— Может, всё-таки стоит вмешаться? — неуверенно спрашиваю я.
— Обещали не вмешиваться, — отец пожимает плечами. — К тому же, она справляется.
Папа всё же выдыхает и делает шаг вперёд, когда мамин кулак замирает в миллиметре от скулы этой женщины. Почти. Почти врезается. Но тормозит на последнем издыхании здравого смысла. Мама словно выныривает из транса. Разжимает пальцы на воротнике чужой кофты, отшатывается на шаг назад.
— Чего тебе надо?
Женщина отряхивается, распрямляется во весь рост. Я ещё тогда заметил, но сейчас вижу отчётливее — у меня её глаза. Одни в один. Это удручает больше всего.
— Я просто хочу общаться со своим... с Люком.
Запинка, в которую, кажется, все перестают дышать.
— Я рада, что у тебя сейчас не хватило смелости назвать его своим сыном, — голос мамы режет воздух. — Потому что я не дала тебе в рожу лишь потому, что здесь находится мой ребёнок.
Пауза звенит, как натянутая струна перед разрывом. Или как тишина перед громом. Бабахнет же сейчас.
— Мой ребёнок, — повторяет мама, и в этих двух словах столько яда. — Которого я воспитывала. Которого кормила по ночам. Который от побоев отходил пару лет! Он нормально не мог стоять, лежать, дышать!! Ты это понимаешь!?!? Он не мог нормально есть! Не мог спокойно находится в обществе людей. Он был напугал. Он ходил по врачам, чтобы просто сказать кому-нибудь "привет"!
Мне становится плохо… Я не так чтобы помню эти моменты, но слова мамы сжимают моё сердце, особенно, когда я вижу в её глазах слёзы.
Женщина бледнеет, но держится.
— Я была дурой тогда, мне самой было страшно… Я…
— Мне насрать! — мама делает шаг вперёд, и папа хватает её за локоть. — Насрать, ты слышишь?! Я никогда в жизни не защищу ни одну женщину, которая позволяют колотить своих детей! Ты ничего не сделала, чтобы его защитить! Ничего! Никому не сказала, пока дело не дошло до переломов! Ты можешь мне хоть тут горло сорвать от своих высказываний! Я никогда в жизни не подпущу Люка к тебе, ясно!? НИКОГДА.
— Я не… я не…
— Ты подписала отказ! — мама теперь кричит. — Ты подписала бумаги и исчезла! А потом, через двадцать лет, когда вся грязная работа сделана, когда он уже человек, а не орущий комок, требующий внимания 24/7, не сломленный мальчик с поломанной душой и психикой. Ты вдруг решила, что "хочешь общаться"?!
Тишина возникает внезапно. И я уже пиздец как хочу схватить маму и прижать к себе. Боже… Она прошла через многое, лишь бы просто быть моей мамой. Женщина смотрит на меня. Я чувствую это, но всё внимание сейчас сосредоточено на Ари.
— Люк, — голос биологической матери дрожит. — Я понимаю, что не имею права...
— Правильно понимаешь, — обрывает мама. — Не имеешь. Вообще никакого. — И закрывает перед ней дверь.
Глава 43
Эстер
Танцую, отдаваясь своему телу. Шаг вправо, выпад, красивые перепады. Мышцы тянутся, кожа горит. Шаг влево, выпад, изгибы. Провожу по своей груди, потом по бокам, и пальцы оставляют за собой след огня. Представляю, что сейчас танцую перед кем-то, кого слишком сильно хочу впечатлить.
Перед ним? Перед кем?
Но сознание рисует картинки, которые не должно рисовать. Его глаза. Тёмные, внимательные, прожигающие насквозь. Его руки, которые могли бы скользить там, где сейчас мои собственные. Его дыхание на моей шее. Его голос, низкий, хриплый: "Продолжай".
