что поступило донесение от Ватутина.
Я поднял голову. Начальник штаба, как всегда, выглядел максимально сосредоточенным. Морщины, оставленные многочисленными заботами, собрались на лбу, но в глазах его читалось удовлетворение.
— Что там, Герман Капитонович?
— Донесение из штаба Юго-Западного фронта, — ответил Маландин и протянул листок.
«Товарищу заместителю наркома по стратегическому планированию, — говорилось в нем. — 11 октября 1941 года войска Юго-Западного фронта овладели городом Перемышль. Противник потерял до десяти тысяч человек убитыми и ранеными. Взято в плен около пяти тысяч солдат и офицеров. Взято много трофеев, среди них танки, орудия, склады боеприпасов. Наступление продолжается. Ватутин».
Я положил листок на стол, закурил.
— Перемышль наш, — сказал я. — Теперь Ватутин может развивать успех.
— Немцы отходят за Сан, — подтвердил начштаба, — но они подтягивают резервы из Венгрии. Ватутин запросил у Ставки авиацию для ударов по переправам.
— Правильно. Полагаю, что Василевский поддержит… Что у нас по другим направлениям? — спросил я. — В частности, у Попова?
— Северо-Западный фронт ведет бои за Таллин. Город еще не сдан, но, по докладам Маркиана Михайловича, немцы эвакуируют штабы и склады. Думаю, в ближайшие дни падет.
— А что с выходом к границе Восточной Пруссии?
— 8-я армия Любовцева закрепилась на кенигсбергском направлении, но немецкие контратаки сильны. Попов запросил у Ставки подкрепления.
— Надеюсь, дадут, — сказал я. — Нам сейчас нельзя ослаблять натиск ни на одном направлении.
Я верил в успех Рабоче-Крестьянской Красной Армии, но нельзя было недооценивать немцев. Рано или поздно, они очухаются и, вполне, могут оказать нам сопротивление достаточно мощное, чтобы замедлить наше продвижение.
— Георгий Константинович, — прервал мои мысли Маландин. — Что будем делать с Варшавой? Город освобожден, но польское подполье весьма неоднородно. Надо как-то поддержать товарищей коммунистов.
— Поддержим, чем сможем, но вообще-то это задача партийного руководства, — ответил я. — Наша задача — наступать дальше.
Я провел пальцем по карте от Варшавы до Берлина. Пятьсот километров до вражеского логова. И не просто полсотни километров лесов, рек, городов и хуторов, а пятьсот тысяч метров чужой земли, укрепрайонов и крепостей.
— Герман Капитонович, — сказал я. — Готовьте приказ. Западный фронт начинает наступление на Познань.
Начштаба кивнул.
— Вас понял, товарищ командующий, но нам бы тоже не помешали подкрепления.
— Ставка подбросит, — сказал я. — Мы доказали, что можем решать задачи даже раньше, чем обещали сами. Пока немцы на нашем участке деморализованы, надо не дать им опомниться.
— А как же фланги? — спросил Маландин.
— Фланги прикроют Попов и Ватутин. Их задача — не дать немцам перебросить резервы к Берлину. А мы… — я провел жирную красную стрелу от Варшавы до столицы Рейха, — мы пойдем на запад. Быстро, жестко, не останавливаясь.
Начальник штаба кивнул. Он уже привык к моему стилю командования, но по глазам его я видел, что ощущение некоторой нереальности происходящего не оставляет его. Знал бы он насколько малореальным все это кажется мне!
— Приказ будет исполнен, товарищ командующий, — сказал Маландин.
— Вот и хорошо.
Я взял листок с донесением Ватутина. Перемышль сыграл важную роль в Первой Мировой войне. Это помнил даже не я, а тот Жуков, сознание которого замещено моим. И сейчас это был первый крупный польский город, освобожденный Юго-Западным фронтом.
— Свяжите меня с Ватутиным, — приказал я начальнику связи.
Через несколько минут в трубке раздался голос командующего Юго-Западным фронтом.
— Слушаю вас, Георгий Константинович.
— Поздравляю с победой, Николай Федорович. Перемышль — это важно.
— Спасибо, товарищ командующий. Позвольте и вас поздравить. Варшава, пожалуй, поважнее будет.
— Благодарю, но как говорил поэт, сочтемся славой, ведь мы свои же люди… А теперь к делу. Западный фронт наступает теперь в сторону Познани. Вы должны прикрывать мой левый фланг. Не дайте немцам ударить с юга.
— Понял. Мы выйдем к Карпатам и закроем перевалы, но для этого мне нужны люди и снаряды.
— Люди и снаряды будут. Держите связь с Василевским. Он координирует снабжение.
— Держим. Обещал.
— Не хочется лезть в горы, Николай Федорович?
— Не хочется, Георгий Константинович, но нельзя оставлять фрицам эту лазейку.
— Это верно. Берегите себя!
— Вы тоже. До свидания!
— До встречи в Берлине!
Полигон Капустин Яр, Астраханская область. 12 октября 1941 года.
Осеннее небо над степью было холодным и серым. Горизонт здесь был плоским, как столешница, и только на юго-востоке маячила едва заметная гряда холмов. Изредка поднимающийся ветер вздымал облака пыли.
Колючие шары перекати-поле срывались с места и катились по кочкам, покуда их не останавливало ограждение. Тогда они цеплялись за еще более колючую проволоку. А если и она их не останавливала, то выкатывались за бетонные блоки вокруг стартовой площадки.
Главный конструктор Сергей Павлович Королев стоял у смотрового окна бункера, впившись пальцами в рукояти перископа, внимательно наблюдая за подготовкой к старту первого, действительно важного изделия.
Рядом маячил его заместитель Глушко. А более молодые инженеры, вчерашние студенты Пилюгин и Мишин, оставались на площадке. Разумеется, во время старта их прогонят в укрытие, но сейчас они хотели лично убедиться, что все готово.
— Тридцать секунд, — объявил голос из репродуктора.
— Кто-нибудь уберет этих идиотов с площадки? — раздраженно спросил Королев, не оборачиваясь.
Словно услышав его, по бетонке как вихрь промчался командир стартового расчета, прогоняя молодых инженеров. Они неохотно поплелись к бункеру, из которого будут вести наблюдение главные, не подпуская к смотровым щелям и перископам молодняк.
Королев уже забыл о них. Все его мысли были сосредоточены на том, что сейчас происходило на стартовой площадке. Словно он сам был подготовленной к старту ракетой, и чувствовал, как автоматика подавала топливо в камеры сгорания.
Клапаны открывались и закрывались, регулируя давление. Гироскопы выверяли положение ракеты в пространстве. Сотни деталей, десятки узлов — хозяйство сложное. И все это должно сработать идеально.
— Двадцать секунд.
Главный конструктор вспомнил, как начинался этот проект. В январе сорокового, когда еще никто не верил, что немцы скоро нападут, в недрах НИИ «Спецтехника», созданного по настоянию генерала Жукова, уже активно трудилась группа энтузиастов, мечтавших о космосе.
Однако война внесла свои коррективы. О космосе пока надо было забыть. А вот ракетное оружие, способное бить на сотни километров и дальше, потребовалось срочно. Что бы то же самое не успели сделать немцы. Ведь и у них были молодые талантливые инженеры.
Помогли довоенные разработки по двигателями и системам управления. По личному указанию вождя, Лаврентий Павлович Берия, курировавший проект, добился финансирования и конструкторское бюро Королева создало эту вот ракету за девять месяцев.
— Десять секунд.
— Зажигание!
Королев перестал дышать. Земля дрогнула. Из-под ракеты вырвался сноп огня, оранжево-белый, ослепительный. Дым, пар, клубы раскаленного газа заволокли стартовую площадку. И в этом хаосе, медленно, неохотно, словно прощаясь
