Читаем без скачивания «Родного неба милый свет...» - Виктор Афанасьев

Говоря о литературной критике, Стародум-Жуковский замечает: «Что прикажете критиковать? Посредственные переводы посредственных романов? Критика и роскошь — дочери богатства, а мы еще не Крезы в литературе!.. Критика самая тонкая ничто без образцов! А много ли имеем образцов великих? Нет, государи мои, сначала дадим свободу раскрыться нашим гениям, потом уже, указывая на красоты их и недостатки, можем сказать читателю и автору: восхищайся, подражай, будь осторожен! В этих трех словах заключена вся сущность критики».

«Вестник Европы» был самым значительным русским журналом. После Карамзина он начал было угасать, но при Жуковском начался новый его расцвет: Жуковский оказался талантливым редактором и многое исполнил из того, что задумал.[80]

В первом номере Жуковский напечатал, кроме «Письма из уезда», свои переводы отрывков из сочинений Коцебу, Гиббона, обозрение политических событий, свое «Изъяснение картинки», приложенной к номеру гравюры с картины итальянского живописца Караффы, и свой перевод стихотворения из драмы Шиллера «Пикколомини». Редактор был и основным автором журнала. Так было и в дальнейших номерах. Жуковский переводил повести Жанлис, Коцебу, Энгеля, Флао, Эджеворт, Шиллера («Ожесточенный»), Морица, статьи с немецкого и французского, сверх того печатал множество редакторских заметок, примечаний, подписей под гравюрами, наконец — собственных произведений в стихах и прозе.

Жуковский трудился с утра до ночи. Но съездить в Остафьево и повидаться с Карамзиным всегда находил время: Карамзин, как опытный журналист, помогал ему советами.

В 1808 году Карамзин в своей «Истории государства Российского» добрался уже до нашествия татаро-монголов. Ранняя история Руси — вот о чем были их беседы на прогулках в Остафьеве, когда они шли к мельнице за деревней, в березовую рощу, в библиотеке большого Остафьевского дома, в особняке Вяземских на Ленивке, в кофейне Григорьева на Моховой. Беседы с Карамзиным разжигали интерес Жуковского к русской старине, которая казалась ему необыкновенно поэтичной. Русские мотивы пронизывают многие произведения Жуковского этого времени. Он любовно, почти слово в слово, перевел с первого издания — 1800 года — «Слово о полку Игореве», сделал русской Бюргерову «Ленору» (у Жуковского в этом переводе появились «грозная рать славян», «терем», «иконы»; ветер у него «буйный», конь — «борзый»), населил русскими былинными богатырями свою «Оперу» — драматические сцены с ариями и романсами «Богатырь Алеша Попович, или Страшные развалины», хотя это произведение и было переводом либретто австрийской оперы «Чертова мельница на венской горе» (текст Генслера, музыка Мюллера); у Жуковского, кроме Алеши Поповича, действуют киевский вельможа Громобой, Добрыня Никитич, Чурило Пленкович, Илья Муромец и другие богатыри, отнесенные им ко временам князя Владимира Красное Солнышко. Сказка Жуковского «Три пояса» начинается так: «В царствование великого князя Владимира, неподалеку от Киева, на берегу быстрого Днепра…» В сцене выбора невест описан дворец Владимира, который «осветился тысячами светильников; палата, назначенная для торжеств, обита была малиновым бархатом; скамейки, на которых надлежало сидеть красавицам, иногородним и киевским, были покрыты шелковыми коврами с золотою бахромою; а для великого князя Владимира и князя Святослава приготовили возвышенное место, на котором стояли два кресла из слоновой кости с золотою насечкою». В повести «Марьина роща», которая имеет подзаголовок «старинное предание», действие также происходит во времена князя Владимира, но не в Киеве, а на берегах рек Москвы и Неглинной, где, на месте будущего московского Кремля, на холме, стоял терем грозного богатыря Рогдая, который отсюда пошел «в знаменитый Киев, к великому князю Владимиру, дабы служить ему вместе с богатырями Ильею, Чурилою и Добрынею».

Напечатанный Жуковским в «Вестнике» перевод «Леноры» Бюргера (у Жуковского — «Людмила») имел такой успех, который можно сравнить только с успехом «Бедной Лизы» Карамзина.[81]

В 1808 году начал Жуковский и другой свой шедевр — балладу «Светлана», переработку той же «Леноры»: получилась вещь, исполненная сказочности, чисто русских красок, которая долгое время считалась образцом народности в поэзии. В начале баллады описаны крещенские гадания крестьянских девушек, — в Мишенском и Белёве Жуковский не раз видел подобные сцены. Любовь к русской деревне видна в каждой строфе «Светланы», первоначальное название которой было «Святки».

Эта любовь к русскому народу проявлялась у него не только в стихах и сказках. Так, в «Вестнике Европы» он писал о народном образовании: «Мы имеем Академии Наук и Художеств, почему же не можем иметь Академии для просвещения простолюдинов?.. Много ли, например, имеем книг, которые были бы для них прямо полезны?.. Много ли найдется писателей, которые захотели бы жертвовать талантом своим такому кругу людей, которых одобрение не может быть удовлетворительно для авторского самолюбия? Но быть полезным, конечно, благороднее, нежели быть славным».

В статье «Печальное происшествие» Жуковский с большим сочувствием рассказал о трагической судьбе крепостной девушки, которой по прихоти хозяев было дано «благородное» воспитание. «Многие из русских дворян, — пишет Жуковский, — имеют при себе так называемых фаворитов. Что это значит? Они выбирают или мальчика или девочку из состояния служителей, приближают их к своей особе, дают им воспитание… и — оставляют их в прежней зависимости. То ли называется благотворением? Человек зависимый, знакомый с чувствами и понятиями людей независимых, несчастлив навеки, если не будет дано ему благо, всё превышающее — свобода!.. Просвещение должно возвышать человека в собственных его глазах, — а что унизительнее рабства?!»

Жуковский привел еще один пример: «добрый» помещик дал своему крепостному образование, тот стал живописцем, жил на воле, работал, творил… Но вот барин его — добряк — умер. Интеллигентный крепостной перешел как наследственная собственность в другие руки. «Новый господин, — пишет Жуковский, — взял его в дом, и теперь этот человек, который прежде принимаем был с отличием и в лучшем обществе, потому что вместе с своим талантом имел и наружность весьма благородную, — ездит в ливрее за каретою, разлучен с женою, которая отдана в приданое за дочерью господина его… Где же плоды благотворении, оказанных ему добрым его господином?»