– На трезвую голову с тобой нельзя, – буркнула Аля, кутаясь в простыню.
Удивительно, но Гришаев совсем не обиделся. Наоборот, кажется, даже развеселился.
– А что же так? – спросил с ехидной улыбкой. – Не любишь фольклористов?
– Я негодяев не люблю, – чтобы не клацать зубами, приходилось группироваться, – и провокаторов.
Нельзя вот так сидеть на чужой кровати, в чужой комнате. Надо идти к себе и уже там, на месте, разбираться, как же так вышло, что журнал «Гео» не помог и она очутилась там, где очутилась.
– А я в большей степени негодяй или провокатор? – Гришаев продолжал развлекаться и, развлекаясь, тянуть простыню на себя.
– Ты удачное сочетание первого со вторым. – Аля вцепилась в свой край простыни. – И если у тебя есть хоть капля совести, ты сейчас позволишь мне уйти.
– Так иди, кто ж тебя держит?!
– Ты меня держишь, за простыню!
– Заметь, это моя простыня, – Гришаев потянул сильнее.
– Я тебе ее непременно верну.
– Знаешь, жизнь научила меня не доверять обещаниям.
Резкий рывок – и простыня, последний оплот целомудрия, выскользнула из рук, а Аля, не удержав равновесия, бухнулась на пол.
Под гришаевской кроватью было пыльно. Как же это Елена Александровна недосмотрела? А еще под гришаевской кроватью валялось что-то грязное и мокрое. Аля протянула руку, осторожно коснулась бесформенной кучи. Одежда: брюки, рубашка – все насквозь мокрое. А вот и сандалии, тоже мокрые...
– Ну что ж ты такая неловкая? – чужие руки сжали Алины плечи, поставили на ноги.
– Там твоя одежда, – сказала она шепотом. – Она мокрая.
– Неужели?! – Гришаев наклонился, заглянул под кровать. – И вправду мокрая. Ночью дождь прошел, вот все и намокло.
– А что ты делал ночью на улице? – больше она не заботилась о том, что стоит полуголая перед едва знакомым мужиком, теперь ее намного больше волновало другое, что он от нее скрывает.
– Ничего я не делал ночью на улице, – Гришаев пожал плечами. – В отличие от некоторых, я по ночам привык спать.
– Тогда почему твоя одежда мокрая?
– Потому что она висела на балконе, начался дождь, и одежда промокла. Устраивает тебя такое объяснение?
Алю объяснение не устраивало.
– А сандалии? Что делали на балконе твои сандалии?
– Проветривались! – в голосе Гришаева послышалось раздражение. – У меня, видишь ли, ноги сильно потеют, вот я и выставляю обувь на ночь на свежий воздух. А ты что подумала? – Его глаза недобро сузились.
А ведь без очков и без этих своих дурацких одежек он совершенно другой, не имеющий ничего общего с ботаником и сказочником. И если представить его в аквалангистском костюме... В горле вдруг стало сухо и колко, а от мокрой сорочки по телу тут же расползся самый настоящий могильный холод.
– Я пойду, – Аля попятилась к двери, больно ударилась бедром об угол комода.
– Да уж будь добра, – босой ногой Гришаев зашвырнул свои шмотки обратно под кровать. Странная привычка – складывать мокрую одежду под кровать... – Хочется наконец выспаться.
– Прости, что потревожила, – она нашарила дверную ручку. – Как-то некрасиво получилось.
– Ну, это ты зря, – Гришаев нацепил очки и снова стал похож на ботаника. – Фигура у тебя красивая: и в целом, и в частностях. Я уже даже немного жалею, что не позволил тебе себя соблазнить. Иногда добродетель – это вовсе не благо. Не находишь?
Аля ничего не ответила, пулей вылетела в коридор.
Оказавшись в своей комнате, она первым делом заперла дверь на замок и только потом вышла на балкон. Воздух снаружи был свежим и влажным, значит, насчет дождя этот гад не соврал. Но, кроме мокрой гришаевской одежды, дождь ничего больше не объясняет. Не объясняет, почему у нее все ноги в царапинах и водоросли в волосах. Не объясняет, где она была и что там делала. Не объясняет, почему оказалась не в своей постели, а в гришаевской. Оставалось утешаться тем, что гришаевская постель – это все же лучше, чем Настасьина топь, и, как ни крути, а сегодняшняя ночная прогулка закончилась малой кровью – всего лишь перебранкой с чокнутым фольклористом. А впрочем, не совсем уж и чокнутым. Люди так устроены, что видят только то, что им показывают. Гришаев транслировал образ чудаковатого этнографа в идиотской панамке, и все ему сразу поверили. А сними с него очки, панамку и жилеточку с кармашками, и что тогда получится? Пока еще не совсем понятно что, но уж точно не безобидный ботаник.
Аля стояла на балконе, вдыхала прохладный воздух, размышляла над странностями поведения Гришаева и совсем не замечала, что продрогла до косточек. А когда заметила, оказалось, что ночная чернота как-то плавно перетекла в утренние сумерки, еще густые, непрозрачные, но уже не такие кромешные, как пятнадцать минут назад. Она уже собралась уходить, когда услышала приглушенные голоса, вытянула шею, перегнулась через перила, чтобы лучше видеть.
Оказывается, не только ей не спится, оказывается, бессонница мучает еще и чету Ивановых. Вот этот визгливый, хоть и приглушенный, голос точно Эллочкин, а второй, успокаивающий, – Вадима Семеновича. Плохо, не разобрать, из-за чего они спорят, но сам факт, что вместо того чтобы спать в теплой постели и видеть сны, они прогуливаются вокруг озера, уже настораживает и наводит на размышления.
Ох, похоже, и в самом деле у каждого из обитателей Полозовых ворот есть свой скелет в шкафу. Да что там говорить, если у нее самой такой скелет имеется. И, не будь этого скелета, она бы уже давным-давно воспользовалась советом Агафьи Сидоровны и убралась подальше от этих гиблых мест...
* * *
Следующий день начался для Али в одиннадцатом часу утра. Да и то, чтобы встать с постели, пришлось сделать над собою усилие. Минувшей ночью очень долго не получалось уснуть, Аля все думала, анализировала, раскладывала в уме пазлы, пытаясь воссоздать из них стройную картинку. Картинка никак не получалась. Скорее всего, оттого, что у Али просто не хватало кусочков пазла, но с этим уже ничего не поделаешь. Надо ждать и наблюдать, ничего другого ей пока не остается.
Оказалось, что разоспалась не она одна. Когда Аля спустилась на кухню, то, кроме Марьи Карповны, там еще никого не было.
– Дрыхнут еще все, ироды, – Марья Карповна то и дело вытирала опухшие от слез глаза уголком черной, по случаю траура, косынки. – Такой человек помер, а они все дрыхнут! Только Александровна ни свет ни заря прибегала, вся такая злая, возбужденная. Гавкнула на меня, вскочила в машину и в город умчалась. Наверное, к нотариусу – ругаться. И ведь змеюка такая, бедного Егора Ильича не пожалела, разбудила с самого утречка, чтобы он ее в город отвез. А Егор Ильич ты же сама знаешь какой. Он же безотказный, о чем ни попросишь, все исполнит.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
