Князь Алексей провозгласил тост за жениха и невесту, все начали радостно чокаться, и Генриетта почувствовала, как пальцы Николая прижались к ее руке, обнимающей ножку бокала. Девушка подняла на него глаза и наткнулась на теплый взгляд. Он смотрел на нее так же, как тогда в Лондоне.
– Вы рады за моего брата? – спросил он. – Натали прекрасная девушка, ему пора обрести семейное счастье.
– А вам, ведь вы старший из братьев? – боясь собственной смелости, спросила Генриетта. – У нас обычно сначала женится старший брат.
– У нас все по-другому, – мрачнея, заметил Черкасский, – по крайней мере, в моей семье.
– Простите, я неудачно спросила, это, наверное, от незнания языка, – испугалась Генриетта.
Она прокляла себя за прямолинейность, теперь настроение у Николая будет испорчено, и он отвернется от нее. К счастью, этого не произошло. Черкасский взял себя в руки и начал с ней ни к чему не обязывающий разговор об архитектуре Санкт-Петербурга и Парижа.
«Вот так мы и дотянем до конца обеда, – подумала Генриетта, – а потом он покинет меня и больше не посмотрит в мою сторону. Нужно заинтересовать его, напомнить о тех вечерах в Лондоне, когда я пела для него одного».
– Вы помните музыкальный салон на Аппер-Брук-стрит? – тихо спросила она.
– Конечно, помню. Вы так пели тогда, что, казалось, ангелы спускаются с неба, – чуть кашлянув, ответил князь Николай. – Я вспоминал эти вечера в самые трудные минуты, когда казалось, что жизнь черна как угольная яма.
– И я вспоминала, ведь так, как слушали вы, меня никто никогда не слушал, – призналась девушка, – я не знала отца, но я думаю, что он слушал бы меня так же.
– Отец, – сказал князь, опуская голову, и Генриетте показалось, что она услышала горькие нотки в его голосе. – Он гордился бы такой дочерью, если бы мог видеть вас.
– Спасибо, – кивнула девушка и, посмотрев прямо в лицо собеседника, сказала: – Только я не хотела бы, чтобы вы были моим отцом.
– Почему? – удивился тот, но Генриетта заметила радость, мелькнувшую в больших ореховых глазах князя. – Мне казалось, что мы подружились в Лондоне год назад.
– Я любила бы отца по-другому, – призналась девушка.
– А меня? – Николай спросил это так тихо, что Генриетте показалось, что она догадалась по губам, а не услышала эти слова.
«Что сказать? Признаться? – испугалась девушка. – Но он подумает, что я распущенная и нескромная».
Она разрывалась между желанием открыть свои чувства и страхом потерять того, о ком грезила все это время. Генриетта подняла глаза на князя, не зная, что ответить, и, не отрываясь, смотрела на него.
«Пойми сам, – мысленно умоляла она, – не заставляй меня на глазах у всей семьи объясняться тебе в любви».
И ее призыв дошел до собеседника. Девушка и не подозревала, что на ее подвижном лице отражаются все чувства, которые она испытывает. Смущение, робость и любовь, которую уже нельзя было скрыть, ясно читались в ее аквамариновых глазах. Николай улыбнулся и промолчал. В отличие от своей собеседницы, он видел, как сами хозяева и гости Черкасских искоса поглядывают в их сторону, но не привлекают занятую друг другом пару к общему разговору.
«Похоже, все уже ждут, что мы сейчас объяснимся, – подумал он. – Да я был бы счастлив, если бы не безумие отца».
Теперь, когда брат, зная все о том, что случилось с их отцом, собирался жениться, Николай уже не так категорично относился к своим словам, сказанным в доме кузена в Лондоне, о том, что ему нельзя иметь семью. Он устал быть одиноким, и Генриетта права – те вечера, когда она пела, принесли облегчение его измученной душе. Ее нежный серебристый голос уносил Николая в волшебную страну, где все и всегда счастливы, а его печаль отступала. Он так привязался к Генриетте, что не хотел покидать Лондон. Только приказав себе уехать, ничего не пообещав и ничего не спрашивая, он счел, что выполнил свой долг. И вот теперь эта дивная девушка, превратившаяся за год во взрослую красавицу, сидела рядом и смотрела на него полными любви глазами. Почувствовав, что у него больше нет сил сопротивляться, Николай уже открыл рот, чтобы признаться в своих чувствах, но в этот момент хозяева поднялись из-за стола, показывая, что обед окончен.
– Пройдемте в гостиную, – предложила княгиня. – Я надеюсь, что Генриетта споет нам, а мужчины, если хотят, могут сыграть в карты.
Но желающих играть в карты не оказалось. Женихи устроились рядом со своими невестами, Алексей сел на ручку кресла своей жены, а Николай подвел Генриетту к фортепьяно и стал рядом, опершись на крышку.
– Может быть, вы будете переворачивать мне ноты? – робко спросила девушка.
– Буду счастлив, – ответил он, усаживаясь на длинную, обитую бархатом банкетку рядом с ней.
– Что вам спеть? – так же тихо спросила Генриетта. Она хотела только одного – воскресить в памяти любимого мужчины те моменты единения, которые давала им музыка. – Я разучивала для показа в Большом театре оперы Россини. Мне переложили их партитуры для драматического сопрано.
– Нет, спойте то, что пели в Лондоне. Помните, французские песни? – возразил Николай.
– Я могу их сыграть, но здесь приготовлены другие ноты, – шепнула девушка. – Что вы будете переворачивать?
– Вы пойте, – попросил он, решив, что даже под дулом пистолета не встанет с банкетки, где она так близка, что он даже чувствует ее бедро через тонкий шелк платья.
Генриетта взяла первые аккорды и запела. Николай смотрел на ее изящную головку в золотисто-рыжеватых локонах и, увидев чуть заметный кивок, перевернул страницу нот. Все снова вернулось на год назад. Только он уже не мог сбежать, спрятаться за своей бедой. Он должен был объясниться с девушкой, которой дал надежду. Генриетта допела песню, зрители восторженно захлопали, а Николай, наклонившись к певице, тихо сказал:
– Дайте мне три дня, я решу одну свою проблему, и все скажу.
– Хорошо, – прошептала Генриетта.
Она спела еще несколько французских песен, а потом арии из опер Россини, которые разучивала по указанию графини Печерской, собиравшейся представить ее в Большом театре. Наконец, девушка закрыла крышку фортепиано и поднялась.
– Я пойду к тете, – тихо сказала она Николаю. – Она бросает на меня озабоченные взгляды, нужно ее успокоить. Я пока ничего ей не скажу.
– Делайте так, как считаете нужным, я поговорю с вами обеими через три дня.
Но княгиня Черкасская внесла свои коррективы в их планы. Когда гости начали собираться домой, она объявила, что завтра они с мужем, Натали Белозеровой и ее женихом уезжают в Москву. Ольгу, которая не могла оставить службу при дворе, оставляли в Санкт-Петербурге на попечение Луизы, занимавшейся магазином.
