когда им раздали их первое курсовое задание. Что-либо серьезное делать никто, естественно, не собирался, хотя работа могла получиться довольно увлекательной и обещала привести к интересным результатам. И тогда он решил попробовать развить ее, превратить во что-то, что будет стоить затраченных времени и энергии. В конце концов, проект провалился, потому что трое лоботрясов из девяти участников его подгруппы не восприняли его усилия всерьез и не выполнили своей части работы.
Но организаторская жилка в его характере не зачахла, и уже через год Филипп, умудренный ценными плодами первой ошибки, сам выбирал будущих участников очередного курсового проекта. Его никто раньше не учил как нужно собирать и передавать информацию, как правильно распределять нагрузки и что можно требовать от того или иного звена в сети, как контролировать выполнение работы и работать на опережение. «В университете вас в лучшем случае научат тому, как надо учиться, а непосредственно знания вам нужно будет приобретать уже самим», — говаривал он своим сокурсникам. Работа была признана лучшей на всем курсе, а номинальный руководитель проекта и декан с гордостью говорили: «Наши ребята, наша школа!».
Еще в те годы к Филиппу пришло понимание всеобщей апатии, которая жила в душах людей, душила и не давала развиваться никаким интересным начинаниям. Быть как все, не верить ни во что, не доверять никому, априори отрицать сам факт того, что что-то в этой жизни может быть интересно и этим стоит серьезно заниматься — со всем этим он не мог согласиться. Филипп был достаточно сильным, чтобы воплощать в жизнь идеи, которые посещали его. И почти во всех этих случаях Филиппу нужны были люди, из которых он мог бы собрать нужный рабочий коллектив. Исключением были лишь его интересы в области драматургии. В этом мире он жил в полном одиночестве, хотя, как уже отмечалось ранее, довольно прилежно относился к посещениям спектаклей и фестивалей. Он интересовался, он изучал, он делился — одним словом, на людях он был самым обыкновенным потребителем. Однако все это было лишь одной его частью. В эту область он никого не приглашал.
Может быть именно поэтому он решил сам встать и у пульта управлением освещением, и у аудиомикшера, и хотя с первым у него не было никаких проблем, на настройку звука Филиппу пришлось потратить целых два часа последнего четверга перед сдачей спектакля. Ознакомление с техникой и пробное микширование звука должно было занять по его расчетам не более получаса, и теперь нужно было как-то нагонять потраченные полтора часа. К счастью, в своих планах он всегда в обязательном порядке выделял десять процентов от общего времени на форс-мажорные ситуации, поэтому в районе полудня все уже и думать забыли о технических проблемах, чуть было не омрачивших их репетицию.
Накануне Филипп посвятил группу в свои планы относительно костюмов, которые они сегодня принесли с собой и аккуратно сложили у входа. Сейчас же они все были одеты в темные обтягивающие одежды, и дружно прорабатывали отдельные сцены. Филипп давал редкие последние указания, а после окончания очередной сцены активно обсуждал результаты со всеми. Все были на взводе, все работали, им было интересно, они чувствовали и любили то, что делали. Во всяком случае, Филипп все видел именно в таком свете.
Во избежание каких-либо сюрпризов, способных помешать им прийти на встречу «ровно в три пополудни», Филипп объявил двухчасовой перерыв, во время которого они все вместе направились в салон Демиурга Всего, Чем Можно Рисовать.
«По пятнадцать минут максимум на дорогу туда и обратно, часа полтора в салоне, не больше…»
— Я так и думал, — печально заявил художник, когда вживую увидел то, что ранее пришлось Филиппу по вкусу. — Кто в лес, кто по дрова, а мне это исправлять.
Филипп хотел было еще раз обозначить свои цели, не такие уж на его взгляд и высокие, но не успел. Если он и умел планировать, и понимал в этом деле больше всех, кто находился в тот момент в салоне дизайнера одежды, то последний обладал способностью иного рода. Он всегда мог сделать, как он любил выражаться, конфетку из любого безнадежного сырья, и работать он начинал сразу после того, как его осеняла идея. «Понимаешь, если лучше этой идеи ко мне в голову все равно ничего не придет, зачем тратить время? Чем быстрее сделаю, тем быстрее всем это понравится», — объяснял тот. На этот раз идея, вероятно, посетила его еще до того момента, когда он вынес свой вердикт по вкусовым критериям Филиппа, потому что, обронив свои последние слова, он вскочил со своего кресла и метнулся к рабочему столу. Попросив стоящего рядом с ним Аарона назвать своего персонажа и еще раз показать костюм, он совсем ненадолго закрыл глаза, а открыв их незамедлительно начал что-то рисовать на заранее разложенных листах бумаги.
— Таким должен быть наш Тибальт. Следующая — вы. Кем будете, красавица? — обратился он к Зои, а через пару минут уже говорил: — Вот такой фартук будет у кормилицы… А вы у нас кто? — переключился он теперь на стоявшую рядом Сюзанну.
— Джульетта.
— Так, Джульетта… Джульетта?
На секунду все застыли, а потом снова все зажужжало и помчалось в прежнем темпе.
Он закрывал глаза и работал сначала в своем воображении. Скорее всего, там все происходило с еще большей скоростью: анализировалось сырье, критически отвергалось все ненужное и суетное, сопоставлялось с образом и с самим актером, выявлялась сердцевина, и лишь после всех этих процессов глаза открывались и обработанная идея выдавалась на всеобщее обозрение. Он рисовал и приговаривал, заканчивал один набросок, откладывал его, предварительно перевернув, и сразу приступал к другому.
— Кто там еще у нас есть?
— Аптекарь, — во второй раз предстала перед ним Я'эль.
Художник перевел взгляд на Филиппа, тот молча кивнул.
— Опасный, кстати, человек, носящий в душе обиду на всех. — Я'эль посчитала уместным сделать это добавление к образу аптекаря, того аптекаря, которого она увидела и которого она собиралась показывать.
Демиург остановился. Он внимательно посмотрел на девушку и на тот костюм, который она держала в руках.
— Это не твой костюм.
— Ну, это просто костюм аптекаря, который…
