считать доходы и расходы в столбик. По всему, затея выходила убыточной, но не слишком — при чуть более благоприятной конъюнктуре можно выйти в ноль. Зато у меня появится доступ к массовому производству стрелковки и, что еще важнее, к нескольким тысячам рабочих. Так что пободавшись часик, я дал себя уговорить.
— Я слышал, у вас был генерал Франко, — сверкнул стеклами очков Асанья. — Какое у вас сложилось о нем впечатление?
Так, значит мои телодвижения отслеживают и сообщают в Мадрид. Ну что же, это неплохо, хуже, когда государство оставляет без контроля такую фигуру, как Джон Грандер-младший.
— Он весьма опечален закрытием академии.
— Это исключительно экономия! У нас и так на двести пятьдесят тысяч солдат двадцать шесть тысяч офицеров! А из них восемь тысяч одних полковников!
Н-да, похоже, Франко вовремя скакнул в чинах — при такой конкуренции выслужить генеральское звание ой как непросто.
— Он карьерист, как и положено военному.
— Положено? — густые брови Асаньи поднялись над дужками очков.
— Как говорил один русский генерал, карьеризм как член: должен быть у каждого офицера, но показывать его неприлично.
— Метко, метко…
Мы поговорили еще минут пять на отвлеченные темы, но под конец премьер меня просто убил:
— Ах да, чуть не забыл, Fabrica de Armas de Oviedo с прошлой недели объединена с Fabrica de Armas de Trubia.
Мать моя женщина!!!
Из министерства я вывалился в расстроенных чувствах — надо думать, что делать с насунутыми фабриками, как трансформировать свой военный консорциум, где взять спецов-управленцев, юристов и так далее. По дороге понял, что не хочу возвращаться в Овьедо.
А хочу в Барселону.
Правильно, а то голова лопнет, а Габи меня вообще забудет.
До аэродрома устроил небольшой шопинг, накупил всяких дамских штучек и шоколада. В Барселоне наверняка можно найти то же самое, но тут важно внимание, к тому же Габриэла вряд ли будет сама ходить по магазинам.
Без грозы и под нон-стоп ворчание техника, что crazy russians угробят отличный самолет, Сева спокойненько, без гусарства довез до столицы Каталонии за три часа.
Неотлучный Ларри тут же выпихнул местного водителя с переднего сиденья и уселся рулить сам. Вскоре я уже стучался в квартиру директора школы, но безуспешно — сеньора Уберно занималась своим многотрудным хозяйством вдали от дома.
Развернулся, но тут Ларри выскочил из машины и в два шага оказался рядом.
— Jefe, пистолет при тебе? — он закрыл меня телом, держа руку под пиджаком.
— Всегда, что случилось?
— Не крути головой, справа у фонарного столба первый и слева второй, где водяная колонка.
Скосил глаза — точно, два сомнительных типа, которым тут никак не место. Рука сама полезла к оружию, но типы, словно почуяв, что речь идет о них, вразвалочку удалились.
Блин, если это Абехоро, найду и вобью в землю по самые уши!
Мы внимательно осмотрели улочку — новенькие дома для специалистов, недавно высаженные деревья и кусты, ничего подозрительного. Очень не здорово огораживать поселок стеной и превращать его в эдакое гетто «для своих», но, видимо, придется — не только Абехоро захочет сунуть нос в наши дела, найдется немало других.
Пока ждали Габи, успел десять раз пожалеть, что никакого фаст-фуда и тем более доставки еще нет, а что у нее с ужином — неизвестно. Заняться самому? Нет, не взлетит, другой образ жизни. Тут холодильников-то — раз, два и обчелся, продукты покупают в лавках у дома и сразу готовят. К тому же, средний класс слабенький, а у пролетариев на панские вытребеньки нет денег. Но списочек желаемого я составил и передал Ларри. Он показал его местному водителю, и они оба заверили, что за полчаса управятся.
Наконец, к дому подкатила разъездная машина. Габи с сомнением оглядела ворох пакетов и свертков у меня в руках, но щелкнула замком и пригласила:
— Заходи.
Пустой объем служебной квартиры радикально преобразился: на пол легли неяркие коврики, на диваны покрывала в тон, на полках выстроились книги и безделушки. Картины и патефон со стопкой пластинок дополняли интерьер. И когда только успела, если она занята школой с утра до вечера? Причем готов поспорить — на кухне тоже наверняка полный комплект посуды, приборов и утвари. А еще цветы — в ящиках за окном, на подоконниках, в вазах, на этажерках… Дух казенного жилья улетучился полностью.
От подарков Габи попыталась отказаться и сохранить таким образом независимость, но продавщицы в Мадриде точно знали, перед чем не устоит ни одно женское сердце. Разбирать шляпки, перчатки, чулки и шоколадки она закончила в тот момент, когда Ларри постучался в дверь и передал большой пакет с еще горячей едой из ресторана и две бутылки вина.
После ужина мы даже потанцевали под звуки патефона, но очень недолго — я сразу же начал расстегивать все ее пуговки, крючочки и пряжечки, Габи присоединилась, и к концу второй мелодии все наши вещи усеяли путь из гостиной в спальню.
— Besame, besame mucho, — запел я, едва отдышавшись. — Сomo si fuera esta noche la ultima vez. Besame, besame mucho que tengo miedo tenerte y perderte despues[25].
Габи, только что расслабленная, тут же повернулась ко мне, прижалась грудью и своим хрипловатым голосом спросила:
— Что это за песня?
— Не знаю, слышал где-то…
А действительно, откуда я ее вспомнил? Слышал-то однозначно, но без знания языка текст сливался в «бесами мучим» и другие непонятные звуки, а сейчас, гляди, поднатаскался в испанском и слова воспроизвел…
— Где?
— Кажется, в ночном клубе в Нью-Йорке, там часто кубинские оркестрики выступали и пели свои песни.
— Вспоминай! — коснулась она губами моего уха.
Все мысли разом вылетели из головы, я обнял Габи…
Проснулся я часов в десять, что неудивительно — мы оторвались друг от друга далеко заполночь. Но почему Габи никуда не спешит?
Она, будто почуяв мой взгляд, потянулась, закинув руки за голову, отчего спина выгнулась, а с груди сползло одеяло. Я тут же просунул руку ей под талию и поцеловал сосок — сперва правый, потом левый, отчего она с томным стоном проснулась.
— Ты никуда не торопишься?
— Сегодня же воскресенье, глупый.
Блин, с этими делами я совсем потерял счет дней! Но раз она никуда не идет, ее можно перевернуть на живот…
— Ай! Отстань! — и через несколько секунд: — Нет! Не останавливайся!
За утренним кофе, который мы пили по-семейному, в халатах, счастливо улыбаясь солнцу, я рассказывал ей о визитах последних дней. Об Асанье она отозвалась с большим уважением — я-то не очень знал, а он, оказывается, известный
