рука крепче сжимает мою шею.
— Во время борьбы, — он осторожно подбирает слова. — Машину закоротило, и она загорелась в тех местах, где была прикреплена к моей руке и груди. Огонь и электрический ток… — Алекс сглотнул, не закончив фразу, и я могу только представить себе ту боль, которую он вспоминает. — Иногда я до сих пор чувствую запах своей горящей кожи. Обычно это будит меня ночью. Вспоминаю, как смерть пожирала меня заживо. Приступ начался как раз в тот момент, когда вернулся дознаватель. По крайней мере, так мне сказали. Он успел отключить ток, прежде чем электричество полностью выжгло мой мозг, но я этого не помню. Да и если бы помнил, это было бы лучше, чем то, что было потом.
Слеза скатывается по моей щеке.
— В течение следующих нескольких месяцев я то приходил в себя, то терял сознание. Восстановление было болезненнее всего, что произошло на суде. — Он сгибает пальцы. — Стерилизация, пересадка кожи. А потом были длительные последствия приступа. Я не мог собраться с мыслями, не то, что с словами. Поэтому было проще даже не пытаться говорить. А когда я наконец смог, моя голова прояснилась настолько, что я понял, что лучше не говорить.
— Почему?
Алекс снова напрягается.
— Потому что есть только одна причина, по которой кто-то извне мог получить доступ ко мне во время суда, — это если кто-то изнутри впустил его.
— Кто мог это сделать? — Я нахмурила брови. — Дознаватель?
— Точно нет. — Алекс качает головой. — Он уважал испытания и никогда бы не подверг их такой опасности. Деклан в какой-то момент связал это с отцом Тил. Я был там в ту ночь, когда она пыталась покончить с собой в шестнадцать лет, и ее отец был одержим идеей, что она, возможно, рассказала мне об этом. Она не рассказывала, но Деклан предположил, что ее отец использовал это как повод, чтобы заставить меня замолчать на всякий случай. Он копался, пока не нашел кого-то, кто ненавидел меня настолько, чтобы выполнить его грязную работу, и дал ему доступ.
— Поэтому ты ждал, чтобы выйти из Монтгомери, пока Деклан не перевернул Совет дома Сигмы? Потому что отец Тил был его членом?
— Среди прочих причин.
Алекс проводит большим пальцем по моей челюсти, прослеживая линию лица и заправляя волосы за ухо. Его прикосновение пронзает меня до костей.
Алекс пережил невыразимые вещи. Но он здесь. Он выбрался.
— Пейшенс ничего об этом не знает, да? — спрашиваю я. — Может, она поймет, если ты объяснишь, что дом Сигмы в этом не виноват.
— Она не поймет. — На его губах появляется едва заметная улыбка, почти сочувственная. — Она не может.
Интересный способ выразить это, вызывая на поверхность еще сотню вопросов. Как будто он чувствует, что они назревают, он прижимается губами к моим, прерывая разговор. Он притягивает меня ближе и прижимает к себе.
Я царапаю его шею. Просто хочу обнять его. Утешить, когда он сам не знает, как принять утешение. Алекс крепче обнимает меня за талию, и я становлюсь для него якорем в бурном море.
Твердой землей.
Я провожу руками по его широким плечам, по его твердой груди. Мне нужно чувствовать его.
Обнять его.
Понять его.
Сделать его жизнь снова достойной после всего, что он пережил.
Мои руки скользят под воротник его рубашки, и я ожидаю, что он остановит меня, когда я начну ее поднимать, но он не делает этого.
Может, он так же отчаянно нуждается в отвлечении, как и я, после всего, о чем мы поговорили.
Алекс проговорился сегодня о своих секретах, и как бы я ни хотела узнать больше — узнать все — я могу понять только то, что он сказал. Остальное всегда оставалось невысказанным, между нами.
Он помогает мне поднять рубашку над головой, и его толстые мышцы рук и груди полностью обнажаются. Только тогда я провожу пальцами по шрамам по всей их длине. Они простираются дальше, чем я думала, доходя до шеи и переходя на грудь.
Я провожу по ним пальцами, и его спина напрягается, но он не останавливает меня. Он смотрит, как я провожу пальцами по его сердцу. Прижимаю ладонь к его груди и замираю, когда вижу семь идеально ровных шрамов, вырезанных на его груди с другой стороны.
— Ты наследник?
Это не может быть правдой.
Алекс был отправлен в Монтгомери во время своего третьего испытания.
Как он мог иметь все семь знаков? Как он мог быть наследником братства, которое, насколько всем известно, изуродовало его тело и оставило гнить в психиатрической лечебнице?
— У тебя все семь меток. — Я провожу по ним пальцами.
Они полностью зажили, а это значит, что они были у него уже давно.
— Да, — это все, что он говорит, поднимая меня и поворачивая на 180 градусов, так что теперь он прижимает меня к своей кровати.
Алекс срывает с меня майку, целуя путь от пупка до груди. Он берет мой сосок между зубами и дразнит меня, сладко потягивая. То, как этот мужчина завладевает мной, делает меня своей, стирает все остальное из существования.
Он кусает мою кожу.
В Алексе все острое, но я прижимаюсь к острию его лезвия и позволяю ему увидеть правду, которую дарит ему моя кровь.
Медленно он опускается между моих грудей, целуя мои ребра, снимая с меня шорты и нижнее белье. Он полностью раздевает меня, и я остаюсь в одном ноже, привязанном к ноге. Я жду, пока он снимет и его, но он не делает этого.
Он становится на колени на кровати между моих ног и любуется мной, раскинувшейся перед ним.
— Ты чертовски красива. Ты все для меня.
Я краснею от комплимента. Это не уловка, чтобы заманить меня в свои сети, а признание. Он видит меня.
Я приподнимаюсь, чтобы схватить его за плечо и притянуть его губы к своим.
— Ты тоже.
Его поцелуй обжигает. Его губы жгут мою душу. Это гораздо больше, чем просто губы, все его тело колеблется надо мной. Оно ласкает мою кожу, как волны. Я хватаюсь за его подбородок, едва удерживаясь, но наши обнаженные груди прижаты друг к другу, и это возвращает его внимание к реальности.
Он хватает меня за запястья и прижимает их к голове.
Я хмурюсь.
— Почему ты не позволяешь мне прикоснуться к тебе, когда мы так близки?
Он позволял мне исследовать его во время всего нашего разговора, но как только мы стали ближе, он нашел способ отстранить меня.
— Потому что ты не знаешь,
