увеличения внутреннего платёжеспособного спроса в результате революции, здесь значительную роль сыграл осенний просчёт».
Вслед за тем Стецкий неожиданно отметил: «Нарушение равновесия должно быть восстановлено путём усиления „планового социалистического накопления”. Против такой общей постановки задачи возразить ничего нельзя». Но тут же вновь обрушился на Преображенского и Оссовского. Мол, по их представлению «все наши затруднения происходят оттого, что крестьянское хозяйство „сопротивляется”, что оно не хочет „нести издержки по созданию крупной государственной промышленности”, что оно „напирает" на нас и „расшатывает” плановое хозяйство. Чем является эта, с позволения сказать, аграризация, как не обоснованием необходимости борьбы с крестьянством, строительства социализма путём подавления крестьянства?
Нет, такой „индустриализм" ничего общего с ленинской политикой партии, с её курсом на индустриализацию не имеет»[178].
На том непродолжительная, скромная по числу участников дискуссия практически завершилась. Вернее, попросту зашла в тупик. Сторонники форсированной индустриализации за счёт принудительного изъятия доходов у зажиточной части деревни так и не сумели завоевать на свою сторону новых видных деятелей партии. В свою очередь их оппоненты так и не доказали убедительно собственную правоту, а потому отказались от дальнейшей полемики по чисто экономическим вопросам. Перевели её в иную плоскость — политическую.
2
После апрельского пленума, несмотря на происшедшие в ходе его работы острые столкновения, в ПБ прежний расклад сил не изменился. Оставались всё те же три группы.
Две — непримиримые, открыто противоборствующие, твёрдо отстаивающие свои взгляды.
Левые — Троцкий и Зиновьев, пользующиеся наибольшим авторитетом в партии, широчайшей известностью в стране, уверенные в краткосрочном характере стабилизации капиталистической системы, её шаткости, непрочности. Почему ИККИ и следовало продолжать прежний курс, постоянно усиливая натиск где только возможно. Они настаивали на разрыве отношений с реформистскими профсоюзными объединениями, а также и на ликвидации Англо-русского комитета, не сумевшего помочь британским рабочим во время всеобщей забастовки и вместе с тем считали, что единственный выход из экономического кризиса, который постиг страну, лежит в форсированной индустриализации, которую — нравится то или нет — проводить придётся за счёт зажиточных слоёв деревни и городской буржуазии, нэпманов.
Правые — Бухарин, Калинин, Рыков, Томский. Из них только Калинин обладал и известностью, и любовью народа, назвавшего его «всесоюзным старостой». Не сомневающиеся в прочности и долговременности стабилизации капитализма, не желавшие допускать даже мысли о новых революционных авантюрах, безусловно обречённых на неминуемое поражение, пытавшиеся несмотря ни на что сохранить Англо-русский комитет и требовавшие, не отвергая индустриализации в принципе, постепенного её осуществления — лишь по мере накопления для того средств, которые должна давать внешняя торговля, они считали, что приоритетным надо делать сельское хозяйство.
Третья группа в ПБ — центристы: Сталин, выходивший на первые роли в политическом руководстве, Молотов и Ворошилов. Они были согласны с левыми в необходимости скорейшей индустриализации, использовании для того накоплений кулачества, но с соблюдением меры. Согласны центристы были и с правыми в прочности стабилизации капитализма, что исключало расчёты на подталкивание пролетарской революции, заставляло сохранять отношения, пусть и бесплодные, с Англо-русским комитетом лишь во имя сохранения добрососедских отношений с Великобританией.
В таком раскладе ничего практически не меняли позиции кандидатов в члены ПБ. Каменев давал всего один голос в поддержку левых, Угланов — правых, а Дзержинский — центристов. Ещё один кандидат в члены ПБ, Петровский, крайне редко бывал в Москве и более всего был озабочен проблемами Украины. Наконец, Рудзутак пытался сохранять некий нейтралитет, почему и был непредсказуем.
Потому-то в конечном итоге всё зависело от центристов. Встав на сторону левых, они образовывали большинство пяти против четырёх, примкнув к правым — добивались перевеса семерых над двумя. Собственно говоря, последний вариант стал всё чаще проявляться начиная с осени 1925 года, а особенно — на XIV партсъезде и последовавшем сразу за ним январском пленуме. Именно тогда блок правых и центристов стал несомненным. Превратился в отнюдь не формальное большинство.
Так что же заставило Сталина, непреклонного сторонника индустриализации, сделать столь противоестественный для него выбор — встать на сторону защитников сохранения аграрного характера экономики страны? Документальные объяснения того отсутствуют, и сегодня можно лишь строить предположения о том, какие же основания для этого стали достаточно вескими.
Вполне возможно, Сталин не захотел оставаться на вторых и даже третьих ролях при союзе с Троцким и Зиновьевым, слишком известных в стране и мире, слишком популярных в партии.
Троцкий — герой Октября, что бы он о том времени ни писал. 23 сентября 1917 года избран председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, 20 октября — председателем Петроградского военно-революционного комитета, и установившего контроль болыпе-виков в столице. Во время Гражданской войны — председатель Реввоенсовета республики, народный комиссар по военным и морским делам, заслуженно или незаслуженно стяжавший славу победителя.
Зиновьев — до революции не просто соратник, но и ближайший друг Ленина, соавтор ряда его теоретических работ, вместе с Владимиром Ильичом создатель Коминтерна и бессменный председатель ИККИ. В 1920 году — участник съезда независимых социал-демократов Германии, содействовал их расколу и присоединению левого крыла уже как германской компартии к Коминтерну. Докладчик по всем основным вопросам на всех конгрессах Коминтерна, а на XII и XIII съездах РКП выступал с политическими отчётами ЦК.
Потому-то и Троцкий, и Зиновьев смотрели на Сталина, ещё недостаточно проявившего себя, как на человека, нуждавшегося в указаниях, назиданиях. В руководстве. Сталину такое отношение вряд ли нравилось, как он ни скрывал того. Как не мог и забыть, что и по их вине не осуществился его замысел сделать Советскую Россию унитарным государством, не удалось иначе изложить резолюцию по национальному вопросу, принятую XII партсъездом.
В отличие от Троцкого и Зиновьева, ни Бухарин, ни Рыков ещё не набрали достаточного политического веса, не пользовались широкой известностью, а потому соперниками Сталина никак быть не могли.
Может быть, может быть…
Но нельзя исключить и иной причины, возможно, более важной для Сталина: стремления доказать, кто же на деле является истолкователем того, что уже получило название «ленинизм» — теории и практики пролетарской революции вообще, теории и практики диктатуры пролетариата в частности.
Первым, кто поспешил после смерти Ленина взять на себя роль теоретика партии, международного рабочего движения стал Зиновьев, издавший в 1925 году свою фундаментальную работу «Ленинизм», значительную по объёму, необычайно сложную для полуграмотной партийной массы, но содержавшую изложение того, что называли учением Ленина. Вторым в негласном состязании оказался Сталин, только в январе 1926 года завершивший работу над произведением «К вопросам ленинизма», опубликованном в феврале одновременно отдельной брошюрой и в журнале «Большевик» и благодаря краткости, простоте изложения оказавшимся доступной
