рукописи Владимира Ильича, руководимым Каменевым. — Ю.Ж.) путём снятия фотографических копий в соответствующем количестве»[182].
Принимая это решение, ПБ имело в виду письмо Ленина, порождённое его острой реакцией на публикацию 18 октября 1917 года в малотиражной газете «Новая жизнь» — органе крохотной партии социал-демократов — интернационалистов, редактировавшейся Горьким, маленькой, в несколько строк, информации. Она от имени Каменева сообщала о том, что лично он, а также и Зиновьев, в те дни скрывавшийся от полиции, на заседании ЦК 10 октября высказались против вооружённого восстания.
Только и всего. Однако Ленин разбушевался не на шутку. «Чем больше вдумываться, — писал он, — в выступление Зиновьева и Каменева в непартийной (т. е. небольшевистской. — Ю.Ж.) прессе, тем более бесспорным становится, что их поступок представляет из себя состав штрейкбрехерства (? — Ю.Ж.)…
Каменев и Зиновьев выдали Родзянко (с марта 1911 года председатель Государственной думы, два дня, с 27 февраля по 1 марта 1917 года — председатель Временного комитета Государственной думы, передавшего власть Временному правительству. — Ю.Ж.) и Керенскому решение ЦК своей партии о вооружённом восстании и о сокрытии от врага подготовки вооружённого восстания.
Это факт… Ответ на это может и должен быть один: немедленное решение ЦК: «Признав полный состав штрейкбрехерства в выступлении Зиновьева и Каменева в непартийной печати, ЦК исключает обоих из партии»[183].
Предложение Ленина настолько очевидно не соответствовало породившему его делу, что чины ЦК дружно отклонили то, чего добивался их вождь. Дзержинский предложил ограничиться отстранением только Каменева от политической деятельности, Свердлов отметил: ЦК лишён права исключать кого-либо из партии, а Сталин, заявив, что «исключение из партии — не рецепт», посчитал вполне возможным оставить обоих в ЦК. Всё же сам Каменев в сложившихся обстоятельствах счёл для себя непременным подать в отставку, которая была принята[184]. Правда, на том печальная история не завершилась. 2 ноября пленум ЦК, проходивший при личном присутствии Ленина, «за нарушение партийной дисциплины» всё же исключил и Зиновьева, и Каменева из состава ЦК, но спустя несколько дней это решение отменили.
Внезапно возникший у участников апрельского пленума более чем странный интерес к неизвестным им событиям почти девятилетней давности не только удовлетворили. Он стал фактическим основанием для решения ПБ, принятого 22 апреля. С Каменевым поступили также, как и 18 марта — с Зиновьевым. Без каких бы то ни было оснований его освободили от должности председателя исполкома Московского городского и губернского совета — должности, между прочим, выборной. А на освободившееся место рекомендовали председателя Электромеханического треста К.В.Уханова[185] — по представлению Угланова и, соответственно, Бухарина.
В тот же день была сделана попытка обвинить Каменева и в самом страшном грехе — попытке создания оппозиционной группы далеко от Москвы, в Баку, и опять же не сегодня и не вчера, а в начале 1924 года. Якобы Каменев получал от бывших лидеров давным-давно исчезнувшей «рабочей оппозиции» Шляпникова и Медведева некие материалы, которые в свою очередь переправлял своему зятю Радину в столицу Азербайджана. Это обвинение, выдвинутое ЦКК, ПБ рассмотрело 22 апреля[186], но, не получив никаких веских доказательств, поспешило о нём забыть.
Ещё один удар по Зиновьеву, также косвенный, был нанесён в июне, когда ЦКК рассмотрел дело Г. И. Сафарова, до января 1926 года — редактора ленинградской газеты «Петроградская правда», органа Ленинградского городского и губернского комитетов партии. Ему никак не могли простить того, что он публиковал ответы Ленинградской парторганизации на вздорные, не имевшие под собой никаких разумных оснований обвинения Бухарина и Угланова в её адрес накануне XIV съезда. Ответы, которые в Москве всячески пытались истолковать как несомненное доказательство существования «ленинградской оппозиции».
Теперь же Сафарова обвиняли в том же, что ПБ позволило себе совсем недавно поставить в вину Зиновьеву и Каменеву — воспоминания о делах давно минувших дней. Оказалось, Сафаров не имел права вспоминать и напоминать другим о том, что Рыков ещё до начала Первой мировой войны выражал солидарность с «ликвидаторами», то есть с меньшевиками, посчитавшими необходимым для российской социал-демократии отказаться от нелегальных методов работы.
Не найдя достаточных оснований для возбуждения дела, президиум ЦКК всё же счёл обязательным 23 июня предупредить Сафарова: так как ему 14 января уже вынесли строгий выговор, то в случае повторения нарушения им устава будет поставлен вопрос о его дальнейшем пребывании в партии. Странную, даже бессмысленную формулировку ПБ поддержало и отметило в своём решении: «Наряду с повторением клеветнических сплетен, распространяемых враждебными партии элементами, т. Сафаров в своём заявлении 5 июля 1926 года легкомысленно прибег к новой инсинуации по отношению к т. Рыкову, обвинив его, что он якобы „бегал к ликвидаторам”, что полностью разоблачено фактическим заявлением т. Рыкова»[187].
Тем самым ПБ, точнее — его большинство, лишний раз напомнило всем очевидную истину: то, что позволено Юпитеру, не позволено быку. И вместе с тем ограничилось простой констатацией согласия с постановлением ЦКК, ибо ещё 13 мая направило Сафарова работать подальше от Москвы и Ленинграда — первым секретарём полпредства СССР в Китае[188].
Настоящим же достижением, подлинным успехом для ЦКК стало другое дело, начатое 7 июня (несомненно, при самой активной помощи ОГПУ) и завершённое всего шесть дней спустя, — против семерых членов партии, двое из которых занимали весьма значительные должности.
Наиболее известным из них был М.М.Лашевич, заместитель председателя Реввоенсовета СССР, заместитель наркома по военным и морским делам, в период Гражданской войны (с ноября 1918 года по август 1920-го) член РВС Восточного и Южного фронтов, командующий 3-й и 7-й армиями, в 1921-23 годах — член президиума Ленинградского исполкома (ниточка, прямо связывающая его с Зиновьевым), в 1923— 25 годах — командующий войсками Сибирского военного округа.
Его, боевого командира, ЦКК обвинила в организации 6 июня 1926 года «подпольного собрания членов партии», выступлении на нём «от имени оппозиции с докладом, извращающим положение партии; (он) сообщил собранным членам ВКП (б) ложные сведения о политике партии, восстановившие слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитируя руководящий состав ВКП (б), призывая к борьбе против большинства партии фракционными подпольными способами, чем пытался внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».
Вторым главным обвиняемым стал Г.Я. Беленький, прежде секретарь Краснопресненского райкома города Москвы, с апреля 1926 года заместитель заведующего агитационно-пропагандистского отдела ИККИ — ещё одна ниточка, ведущая к Зиновьеву. Как и Лашевич, Беленький «явился одним организаторов подпольного собрания» 6 июня, «причём использовал то доверие членов партии, какое ему оказывалось тогда, когда он твёрдо проводил большевистскую партийную
