скрасить столь пессимистическую картину призваны были обещания значительных сдвигов в ближайшие пять лет данные Госпланом. В электромашиностроении общее число предлагаемого выпуска турбин, трансформаторов, генераторов должно было составить к концу текущего года свыше 15 тысяч, а в 1929-30 году — свыше 78 тысяч. За тот же период добыча каменного угля должна была возрасти в Донбассе — с 20 миллионов тонн до 48 миллионов, в Кузбассе — с 750 тысяч тонн до 1,3 миллиона[168].
Пока же такие значительные сдвиги оставались лишь обещаниями, а потому негативное состояние промышленности продолжало сказываться не только на народном хозяйстве, но и на положении рабочих.
Как и в минувшем году, росла безработица. Так, только в двух крупнейших городах страны, в Москве и Ленинграде, биржи труда зарегистрировали в мае свыше 200 тысяч человек безработных, а в июне — уже четверть миллиона[169]. Результатом тяжёлого положения рабочих, их неуверенности в завтрашнем дне стала стачечная борьба. В апреле по всей стране прошло 56 забастовок, в которых приняли участие 4,5 тысячи человек, в мае — 89 забастовок и свыше 19 тысяч участников, в июне — уже 112 и 5,5 тысячи бастующих[170].
Причины нестихающих стачек оставались прежними — низкая зарплата и постоянные, подчас многомесячные задержки с её выдачей; угроза увольнения; рост квартплаты и цен на продукты питания; повышение норм выработки при одновременном снижение расценок.
Несмотря на происходящее, рабочие положительно восприняли обращение ЦК, принятое 22 апреля ПБ по предложению Куйбышева и опубликованное за подписями Сталина и Куйбышева «О борьбе за режим экономии»[171], отправным пунктом которого явилась «задача максимального подъёма индустриализации». В обращении подчёркивалось: «Эти задачи выдвигают на первый план проблему переоборудования старых заводов и постройку новых, что в свою очередь неразрывно связано с проблемой социалистического накопления». Оно призвало «бороться с явной бесхозяйственностью, расточительством, преступным разгильдяйством, волокитой» и изживать «чудовищно раздутые штаты» и констатировало, «как неразумно нерасчётливо и неэкономно расходуются десятки и сотни миллионов рублей, которые могли бы быть обращены в резерв социалистического накопления», потребовало «максимально сократить расходы на всё то, что не абсолютно необходимо и без чего можно обойтись при наших скудных резервах, сберегая каждую копейку, и систематически накапливать средства для нужд нашей индустрии».
Призывы встретили поддержку кадровых рабочих, воспринявших их, правда, со своей точки зрения: они начали требовать прежде всего значительного сокращения зарплаты инженерам и работникам администраций, «живущим в роскоши».
В свою очередь администрация ряда предприятий проявила традиционное для русского чиновничества головотяпство. Торопясь отчитаться о выполнении поставленной задачи — принятии мер в процессе борьбы за экономию, прекращала ремонт рабочих квартир, топку бань, сокращала не свой аппарат, а рабочих либо снижала им расценки и повышала нормы выработки вопреки коллективным договорам.
Тогда же, 15 апреля, ПБ предложило при подготовке доклада о бюджете на сессии ЦИК СССР внести в него существенное дополнение: увеличить ассигнования на промышленность до 5 миллиардов рублей[172].
Подобные решения создавали впечатление, будто бы вопрос об индустриализации наконец-то решён. Вроде бы подтверждало то и частое использование как Рыковым, так и Сталиным, Куйбышевым ещё недавно критиковавшегося ими термина «социалистическое накопление», выдвинутого почти три года назад Преображенским, давно стяжавшем широкую известность своими радикальными предложениями и сформулировавшим его как закон — некое общее обязательное правило, следующим образом: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства и тем меньше будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, то есть тем меньше оно будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности»[173].
Иначе говоря, у отсталой аграрной страны, в которой свершилась социалистическая революция, нет никакой иной возможности двигаться вперёд по пути прогресса, создавая собственную индустрию, как в случае с СССР, — изымая все доходы у зажиточных крестьян и нэпманов. Термин был раскритикован Бухариным в конце 1924 года, когда он готовился проповедовать собственную теорию обогащения крестьян. Тогда же термин, принятый на вооружение Троцким, послужил жупелом для партийного большинства, начавшего борьбу с троцкизмом. Потом оказался забыт, и вот теперь позитивно использовался членами ПБ.
Так можно было говорить о победе «индустриалистов», как называли в то время рьяных сторонников немедленного начала индустриализации, или нет? Так начался ли новый этап в народном хозяйстве страны? Как показала дискуссия, развернувшаяся весной — летом 1926 года на страницах журнала «Большевик», такое предположение оказалось преждевременным.
Новый раунд дискуссии по старым, ещё прошлогодним вопросам открыла статья Преображенского «Экономические задачи», увидевшая свет в номере от 31 марта, то есть накануне начала работы апрельского пленума. В ней автор остался верен и себе, и своим принципам.
«Нашей промышленностью, — писал он, — руководим мы сами, и если мы не обеспечиваем в плановом порядке необходимых накоплений, мы сами, мы сами поддерживаем товарный голод…
В области частной торговли, т. е. прежде всего в области розничной и оптово-розничной торговли, цены на те товары, которых не хватает, резко поднимаются, но это повышение цен не приводит стихийным путём к перераспределению производительных сил страны в интересах её индустриализации, а ведёт лишь к быстрому накоплению в сфере частного капитала».
Далее Преображенский обратился к вопросам, связанным с ситуацией, сложившейся в деревне.
«Произведя снижение единого сельхозналога, — указал он, — мы нарушили расчётный баланс между городом и деревней в пользу последней. Уже одно это снижение должно было бы иметь заметные последствия в смысле относительного увеличения денежных средств, отлагающихся в крестьянском хозяйстве.
К этому прибавилось ещё то обстоятельство, что 1925 год был, во-первых, урожайным; во-вторых, мы имели в этом году общее расширение посевных площадей; в-третьих, крестьянство продолжило расширять производство технических культур и промышленного сырья вообще; наконец, в частном хозяйстве начался рост цен.
В итоге деревня при недостаточном предложении на рынке товаров промышленного производства получила больше денег, чем могла их реализовать… При падающей валюте и даже при колеблющейся только валюте она воздерживается от денежного накопления по мотивам, которые вполне понятны».
Так сформулировав две основополагающие позиции, Преображенский перешёл к выводам, представлявшим его программу действий.
«Прежде всего, — указал он, — мы должны позаботиться о возмещении государственному хозяйству всех его потерь на падающей валюте». А для того потребуется «увеличение налогов на частное хозяйство, что, разумеется, осуществить наиболее трудно, и, во-вторых, увеличение отпускных цен трестов на те товары широкого потребления, по отношению к которым чувствуется максимальный
