всплывающие в разуме сами собой, но они нахлынывали, одна страшнее другой.
Раненый, брошенный где-то на дороге. Или… хуже.
Нет, нет, не сметь, не думать!
Я встала на ноги и вцепилась в платье, стараясь дышать ровнее.
— Боже, прошу…
Смотрела на луну, яркую, серебристую, застывшую в тёмном небе.
Если есть хоть кто-то наверху, хоть одна сила, что слышит меня, пожалуйста, спаси его!
Верни его ко мне.
Губы дрожали. Я вытерла мокрые щёки и замерла.
Даже Серый погиб. Он наверняка мертв…
Глухо всхлипнув, я зажала рот рукой.
Этот огромный, лохматый, вечно вертлявый пёс редко показывался в поместье, но, когда появлялся, Валентин играл с ним, как мальчишка. Волкодав всегда бросался к нему, толкался, вертел хвостом, а Валентин смеялся, теребил его за уши, чесал загривок…
А теперь…
Боже…
Как же он будет безутешен.
Я зажмурилась, сгибаясь от боли.
Нет.
Не дай Бог.
Я сглотнула, трясущимися руками снова вытирая слёзы.
Сердце колотилось.
Что, если попробовать бежать?
Я сжала пальцы.
Но… куда?
Одна, с тремя детьми?
Да и жить не на что — солдаты не позволили взять ни гроша, ни даже нитки.
А лавка сгорела.
Я прикрыла глаза.
Где-то в глубине души я знала — это не случайность.
Это Катерина всё подстроила, позавидовав моему успеху.
Жгучая обида и гнев сдавили горло.
За что?
Что я сделала?
Я изо всех сил старалась держаться, но рыдания всё равно рвались наружу.
Если бы не дети…
Если бы они сейчас не спали за стенкой, я бы, наверное, разрыдалась в голос.
Но нельзя.
Я зажала рот ладонью, сотрясаясь от беззвучных судорог.
Всё будет хорошо.
Должно быть.
Я верила.
Но… как же страшно!
Я закрыла глаза, пытаясь собрать волю в кулак.
Я должна быть сильной.
Иначе кто, если не я?
Медленно выдохнула, вытирая слёзы.
Достаточно.
Хватит.
Я сжала зубы, тряхнула головой.
Не время для слабости.
Валентин вернётся.
А я…
Я должна быть достойной этого.
Я встречу всё, что уготовано судьбой.
Достойно.
* * *
На следующее утро меня разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь.
Резко открыла глаза, сердце тут же забилось быстрее. В памяти вспыхнули события вчерашнего дня, и я напряглась, машинально сжимая покрывало.
— Госпожа моя, золотце моё!
Дверь распахнулась, и в комнату вихрем ворвалась женщина, которая в следующую секунду буквально бросилась мне на шею.
Я ахнула, но руки сами потянулись вперёд, чтобы отстранить незнакомку.
— Как же вы там без меня справлялись? — причитала она, сжимая меня в крепких объятиях. — Няня ваша все глаза себе выплакала за это время!
Я осторожно отстранилась, вглядываясь в незнакомое лицо.
Женщина была немолодой, но ещё крепкой, с широкими скулами и добрыми карими глазами. Голову её покрывал тёмный платок, а плотные руки, которые только что так крепко держали меня, выглядели натруженными.
Она улыбнулась сквозь слёзы, но в её взгляде было столько тепла, что я невольно расслабилась.
— Няня? — осторожно произнесла я, начиная понимать, кто передо мной.
Она всё ещё держала меня за плечи, всматриваясь в лицо с тревогой.
— Как вы? Ничего не болит? — Она покачала головой. — Говорят, в том поместье, куда вас сослал супруг, появился этот противный Валька, как вы его называли всегда. Неужели снова досаждал вам своим присутствием?
Я моргнула, не понимая.
— Валька? — растерянно переспросила я.
— Валентин, — с явным неудовольствием уточнила няня, поджав губы. — Он же был вашим лютым врагом всю юность. Как узнала, что он там, аж разволновалась.
Я оцепенела.
Врагом? Лютым?
— Вы знаете… — начала я осторожно. — После пережитого у меня… небольшие проблемы с памятью. Расскажите, почему именно мы враждовали?
Няня охнула, всплеснула руками.
— Господи, госпожа моя, да что же это такое?! Память потеряли? Совсем ничего не помните?
Я неловко пожала плечами.
— Только… частично.
Она вздохнула тяжело, качая головой.
— Ах, Настенька, Настенька… Вот ведь судьбинушка как повернулась! Ну, слушайте…
И начала рассказывать…
Глава 38. Ужасная правда прошлого…
Няня посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, словно колебалась, стоит ли говорить самое главное. Потом шумно выдохнула и заговорила тише, будто боялась, что кто-то подслушает.
— Госпожа моя… вы действительно ненавидели Валентина, — её голос стал совсем глухим. — Не только лишила его дома, но и…
Она замялась, потом продолжила, понизив голос до шёпота:
— Однажды посадили его в темницу.
Я вздрогнула, глядя на неё во все глаза.
— В темницу?
— Не просто в темницу, — няня судорожно сжала свои натруженные пальцы. — Его избили плетьми до полусмерти. Если бы не его друг-законник, он бы не выбрался.
Я не могла дышать.
— За что? — едва слышно спросила я.
Няня вздохнула с каким-то странным выражением на лице — смесью сожаления и… неприязни.
— Ах, госпожа моя… Если бы вы знали, какой зловредный был этот человек! Коварный, хитрый, с вечной улыбочкой, которой вас так и подначивал. Впрочем, всё началось даже не с него… а с вашего батюшки.
Я слушала этот ужас молча, сердце глухо билось в груди.
— Вы любили своего отца. Да что там — боготворили! Он был для вас всем: и солнцем, и небом, и смыслом жизни. А он, батюшка ваш… — няня покачала головой, — он был человеком добрым, но холодным. Со всеми ровен, со всеми одинаков.
Она вздохнула, словно злясь на старые воспоминания.
— А вот к Валентину… к нему он относился по-другому. Взял в дом сироту, неведомо чей род, пустил под свою крышу, да ещё и воспитывал как родного сына! Это, конечно, вас обижало, потому что Валька всю любовь батюшки вашего забирал себе. Неужели не видел, каков он? Хитрый, наглый, льстивый. Всюду рядом, всюду с вашим батюшкой! Весь дом его терпеть не мог, только он в его сторону и смотрел.
Я почувствовала, как холод проникает мне под кожу.
— А вас, госпожа моя… отец держал подальше. Не удивлюсь, если Валентин и настраивал господина против вас. Вы росли, замечали всё это — и начинали ненавидеть этого поганца…
— Ненавидеть… — эхом повторила я.
— Да, госпожа моя, — кивнула няня. — Вы называли его жалким сиротой, презирали за то, что он жил в вашем доме. Но на самом деле… — она посмотрела на меня пристально. — На самом деле вы завидовали.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Завидовала?
— Вы не могли понять, почему он, приёмыш, заслужил то, чего были лишены вы, родная дочь, — тихо сказала няня. — А потом случилось нечто, что запустило настоящую войну между вами…
Я сглотнула.
— Что?
— Когда вам было пятнадцать, а ему чуть больше, ваш батюшка пообещал ему имя. —
