пожала плечами она. — Моё дело предложить, твоё дело отказаться.
— Давай порассуждаем про версию ритуалиста. Что всю кашу заварило некое третье лицо?
— Да, конечно, это более логично. Только вот беда, разве у тебя есть подходящий кандидат на эту роль? Кто знает Тамару и, что ещё более важно, Вилену?
— Нет у меня такого кандидата, Василиса. А ритуалист… Скажи, можно было вытащить Вилену-двоедушника обменяв на простого человека? Или обменный курс двоедушник на двоедушника?
— Обязательно. Наши души и души людей, однодушников — не равнозначны. Грубо говоря, мы идём по двойному тарифу.
— Значит тот, кто запустил ритуал, должен был бы это понимать? Это сужает круг подозреваемых? Допустим, до нас, до двоедушников?
— Ну да, — неохотно согласилась Василиса. — Считай, мы с тобой, Кузьма и сама Тамара. Вот и весь список.
— Опять сама Тамара? А вообще со списком подозреваемых не густо. Ну, либо мы не всех двоедушников в округе знаем. Слушай, а можно внезапный вопрос? А ты Юрия на «двоедушничество» проверяла?
— Проверяла и не только его. А что тебе Юрий?
— Да я так… Задолбал он мне попадаться. Давай вернёмся на шаг назад. Возвращение Вилены из мира мёртвых может вызвать амнезию?
Василиса замолкла, лёгкая складка между бровей углубилась.
— Если на то пошло, то да, теоретически, потеря памяти, изменение внешности, личности — логичный побочный эффект при обмене. Потому что душа подвергается шоку, очистке и необходимости пройти противоестественный процесс и адаптацию к новой реальности.
Она замолчала.
— А память к ней вернётся, после адаптации?
— Не знаю, я же не имею привычки таскать мёртвых из Навь, — вздохнула она. — Правильнее было бы поставить вопрос иначе.
— Как?
— А хотим ли мы с тобой, Вадим Иванович, чтобы эта самая память к ней вернулась? Вот она сейчас вся из себя светлая, невинная, хорошая. А ты знаешь, кем она была в прошлой жизни?
— Не знаю, — честно ответил я. — А ты?
— И я не знаю, что за человеком или, возможно, монстром она была? Была ли она жертвой несчастного случая, верной подругой… или злобной убийцей детей?
Тяжесть её слов давила на меня, как погружённый в воду камень на шее утопленника.
Это была суть проблемы, узел, который мы никак не могли развязать. Кто она такая? Хороший она двоедушник или нет?
С другой стороны, я позволял себе игнорировать эту дилемму за счёт того, что не имел статуса судьи или инквизитора. Мне не обязательно было определять, кто тут плохой и кто хороший.
Значит, и судить незнакомку я не обязан.
— Слушай, Василиса, носитель тайных знаний… Скажи, ты вот сейчас так здорово рассуждала про двоедушников… людей, которые каким-то образом обрели вторую душу, причём у всех есть своя тайная история… Так вот, не знаешь, а как насчёт обратного?
— Чего? Не поняла.
— Ну, вспомни про воющего Пса. Ты говорила, что он существо из мира мёртвых — Навь, но не двоедушник. А может ли существо с чисто мистической душой, скажем, бес или этот самый Пёс, способен ли он обрести вторую, человеческую душу? Стать двоедушником? Могло ли такое существо как-то связаться с человеческим сознанием? Или, возможно, даже сбросить свою чисто мистическую форму, чтобы принять более приземлённое, человеческое обличье, чтобы жить среди нас, не привлекая излишнего внимания?
Василиса смотрела на меня, выражение её лица на долгое время оставалось нечитаемым, словно у опытного игрока в покер, который держит карты близко к груди.
— Душа, обладающая магической природой, обретающая человеческую… Вадим Иванович, врать не буду, я не встречала ничего подобного ни лично, ни в каких-либо письменных источниках. Прямо скажем, это выходит за рамки установленных параметров, общепринятых легенд. Но, с другой стороны, — лёгкая, едва заметная улыбка касается её губ, — мир велик и сложен, и исключения — его любимое развлечение. Мы знаем, что люди могут обрести мистическую душу, становясь двоедушниками. Так что, теоретически… если существуют пути для одного вида трансформации, то, возможно, и обратный тоже возможен. Чисто магическое существо, как тот Пёс, которого мы с тобой видели, мог бы, при экстраординарных, почти невообразимых обстоятельствах, связаться с человеческим сознанием. Или даже создать себе человеческую личность для интеграции в обыденный мир Явь. Это было бы… беспрецедентно. И, скорее всего, невероятно опасно. Но это вполне возможно.
Она смотрела на меня, и я знал, что она размышляет о своём собственном уникальном существовании, о своей бережно хранимой личной истории, о прошлом.
У каждого двоедушника есть свой бэкграунд.
— Василиса Александровна, а ты сможешь произвести ритуал обмена, если понадобится, допустим, обратить вспять чужую аферу?
— Смогу. Надо кое-какие источники почитать, но — смогу, если придётся.
— Спасибо что помогаешь.
— У тебя всё, Вадим? Иди домой и постарайся больше никого в полях не находить. Мне работать надо.
…
Вышагивая домой по ночной Колдухинской улице, я думал о мистическом Чёрном Псе.
Он существо из другого мира. Советская книга Проппа про него писала округло, про то, что он разумен и что его можно использовать, приручить, подчинить, посадить на цепь. Его способен использовать в своих целях другой человек. Или не человек.
Осенний вечерний ветер, пропитанный запахом озера и сырой земли с полей, притих, оставив после себя безветрие.
Я отбросил, как несостоятельную, ту мысль, что Тамара сама могла провести этот ритуал. Да, теоретически, могла. Но не стала бы. Тамара цепко держалась за жизнь. Жертвовать собой ради кого-то слишком не похоже на неё.
Для такой масштабной операции, для обмена душ, требовалась совсем другая причина, другой мотив.
При мысли о мотиве я настойчиво возвращался к Чёрному Псу. Его вой, его настойчивость, его поиски.
Могло такое быть, что обмен произвёл он? Допустим, в мире Навь они с Виленой влюбились, он, как влюблённый надсмотрщик, вытащил её, но упустил. Любовь, даже такая призрачная, может творить чудеса, или, наоборот, порождать чудовищ.
Это просто версия, основанная на том, что Вилена была мёртвой, но перестала ею быть.
А вот то, что Пёс занят поисками и искал, скорее всего, именно её, это почти факт.
А он явно кого-то искал. Я видел это в его горящих глазах, чувствовал в каждом его движении, когда он метался по берегу, словно брошенный влюблённый парень. Он бродил по округе, но не приближался к домам, держась тёмных троп и заброшенных мест. Ночь была его стихией, его временем. Это выдавало в нём
