Он лежал и думал об Индии, о напрасных предупреждениях таких, как Генри Лоуренс, о страшной глупости таких, как Конвей Бартон, о шепоте шпионов, об индийском жреце, которого видел в резиденции комиссара, о лице Кишана Прасада, наблюдавшего поражение британской армии под Реданом во время Севастопольской битвы.
Он вспоминал тех троих, которых видел недавно в саду, понимая, что утром надо будет поговорить с губернатором. Хотя ясно, что толку от этого будет немного: в Париже заключен мир, и нельзя запретить Григорию Спаркову, купцу, гражданскому лицу, приезжать на Мальту, Мухаммеду Раширу, сыну француженки и отпрыска персидского вельможи, жить в доме мальтийского еврея, а Рао Кишану Прасаду, уроженцу Индии и пассажиру «Сириуса», разговаривать с любым из них или с ними обоими.
Есть в Индии немало служащих из «Молодых людей Лоуренса», которые знают многие языки и наречия, пытаются понять людей, среди которых живут и работают, и относятся к ним с симпатией, и они чуют приближающуюся бурю. Но их гораздо меньше, чем самоуверенных, склонных к иллюзиям или просто тупых. А сановники Компании пресекают всякие разговоры об угрозе общего восстания, как истерию или необоснованные страхи впечатлительных людей. Командиры полков, связанные со своими людьми годами службы, воспринимают разговоры о мятеже, как оскорбление, а тех, кто их предупреждает, считают трусами и провокаторами. Самодовольство царит наверху, а те, кто не хочет видеть — хуже слепых.
Алекс беспокойно вертелся, словно надеясь стряхнуть с себя тревожные мысли. Кишан Прасад… Еще одна жертва психологии Конвеев Бартонов. Человек умный, образованный, одаренный, талант которого пропал даром просто из-за цвета кожи, а честолюбие и энтузиазм были сломлены злобным болваном, уступавшим ему во всем, кроме грубой силы. Алекс давно подозревал, что Прасад участвует в мятежной деятельности, и докладывал об этом мистеру Бартону. Комиссар требовал доказательств, которых не было: Алекс основывался на интуиции, опыте, слухах, а не на фактах. Он пытался принять свои меры, ограничивающие активность Кишана Прасада. Но все это игнорировалось. И было это вскоре после того, как сказочный камень, который Алекс видел на ручке Винтер, стал собственностью комиссара. Может быть, совпадение, а может, и нет.
Кишану Прасаду позволили беспрепятственно везде разъезжать, побывать в Крыму, встречаться с русскими и персидскими агентами. И Алекс ничего не может с этим поделать, если только не совершит убийства. Почему человек убивает человека в жаркой битве или по холодному повелению закона, но не может просто хладнокровно убить типа, который опасен, как заряженный пистолет в руке ребенка или (о чем он говорил Винтер) — как горящий факел в руке сумасшедшего… Алекс слышал часть истории Винтер от комиссара и теперь вспомнил, что ее отец погиб во время злосчастного отступления из Кабула. Его смерть на совести безответственных поджигателей Афганской войны, а также — на совести старого маразматика, командовавшего войсками в Кабуле. Тупость и бездарность лорда Элфинстоуна была очевидна всем в его штабе. Но не существовало законной возможности убрать его и обезопасить себя от его идиотских приказов. Не могла ли вовремя посланная пуля спасти тогда шестнадцать тысяч человек от мучительной смерти? Это, думал Алекс, споря сам с собой, как тогда с Винтер, запрещено делать людям. Но почему? Не потому ли, что тогда это было бы Евангелие насилия, что вызвало бы худшие последствия, чем гибель невинных? А тот же Кишан Прасад — изменник, с одной точки зрения, но достоин похвалы, с другой. Бритон, восставший против римлян, был героем для соотечественников, но был повешен римлянами, как преступник, а Кавальер, шпионивший в пользу короля Карла, был предателем для людей Кромвеля… Если Прасад участвует в заговоре против правителя, поставленного Компанией, кто он — изменник или патриот?
Но до каких пор он, Алекс, будет рассматривать все «с одной стороны и с другой стороны»? Разве нельзя просто верить, как Лоуренс, Николсон или Эдвардс в божественное право англичан править другими? Лоуренс и Николсон были кумирами Алекса, но верить, как они, он не мог. Он работал так же, но по другой причине: будет, думал он, лучше для англичан, для индусов и для мира в целом, если англичане, а не русские будут править Индией.
Хотя об этом мало кто знал, его имя было производным от русского. Его отец бывал в молодости в Петербурге и подружился там с русским офицером. Много лет спустя, уже в Индии, он назвал сына в честь друга. Алексей Ланович считался крестным отцом мальчика. Но местный священник не смог или не захотел ломать язык ради странного заграничного имени и окрестил ребенка «Алексом», а не «Алексеем». Так он и был зарегистрирован в индийском поселке, где родился.
Когда Алекс был уже подростком, отец возил его в Россию, и эта огромная загадочная страна поразила тогда воображение мальчика. Россия была для него врагом номер один, которого следовало бояться больше других даже из-за огромности ее пространств, неуязвимых для нападения, что на своем опыте узнал Наполеон. Россия могла, отступая, завлечь вражескую армию в свои бескрайние просторы, на свою безмолвную, таящую что-то землю, распростершуюся от границ Польши до Берингова пролива, омываемую шестью морями: Беринговым, Ледовитым океаном, Балтийским, Черным, Каспийским и Охотским. Она превосходит по территории все известные государства Европы и Азии, Россия с холодными глазами, терпеливо ждущая, затаившая пламя своей веры в предначертанное ей судьбой господство над миром…
Алекс всегда помнил год, проведенный в России. «Мы должны удержать Индию, — думал он, — должны удерживать ее до тех пор, пока она не укрепится и не сможет держаться сама, по этой причине, а не потому, что говорят дураки вроде Бартона».
Бартон… сколько уже вреда принес он в Лунджоре за последние годы? Такие, как он, вообразили, что сама их принадлежность к расе завоевателей — основание, чтобы на них смотрели с рабским страхом и почтением. Им и в голову не приходило, что их жестокость, распутство, взяточничество воспринималось местными жителями с гневом и презрением, ибо эти чувства не отражались на непроницаемых восточных лицах.
И тут Алекс впервые вспомнил о Винтер де Баллестерос, невесте Бартона. Редкая девушка, подумал он с улыбкой. Когда он схватил ее на стене — не закричала, не лишилась чувств, а стала бороться с ним, как тигренок, и спокойно лежала, когда приближался тот сторожевой пес. Потом бежала вместе с ним, пока хватило сил, потом не заплакала, не раскричалась, а засмеялась. Куда там до нее этому пройдохе Конвею Бартону.
