Алекс уже не очень верил в эту свадьбу. Эта девушка явно живет воспоминаниями детских лет, а Конвей Бартон в 1856 году должен очень мало напоминать тогдашнего. Так что ее должно ждать тяжелое разочарование. Раньше Алекс думал, что в чужой стране без близких друзей у Винтер может все же не остаться другого выбора, нежели это крайне неприятное замужество. Но теперь он так не считал. Девушка с таким характером могла отказаться от своего решения даже перед алтарем. Во всяком случае, он на это надеялся.
Может быть, сегодня ночью надо было поцеловать ее? Там, у входа, был момент, когда, это он точно знал, достаточно было лишь коснуться ее, чтобы это произошло. Он не знал, что удержало его, но, конечно, не преданность комиссару. Было ли тут смутное чувство самосохранения, боязнь сделать шаг, после которого возврата назад уже не будет?
Алекс заметил, что звезд уже не стало в небе за окном, и забрезжил свет, знаменующий новый день. Из порта и города донеслись первые утренние звуки. Он повернулся на бок и заснул.
Глава 11
На следующее утро Винтер проснулась поздно и обнаружила, что Лотти уже встала и оделась, оробевшая и охваченная трепещущей тревогой при воспоминании о своем безрассудстве прошлым вечером.
— Просто представить себе не могу, как я могла себя вести настолько не похоже на леди, — выдохнула Лотти, прижимая ладони к пылающим щекам.
— Как ты думаешь, Винтер, он знает? Что я выходила из-за того, что он там, а не для того, чтобы посмотреть на цветы?
— А ты сожалеешь о том, что выходила? — задала Винтер прямой вопрос.
— О, нет! — душераздирающе вздохнула Лотти. — Он сама доброта и благородство. Я знаю, что не ошибаюсь. И… он любит меня! Он сказал мне это и собирается поговорить с мамой при первой же возможности и, разумеется, с папой, как только мы достигнем Калькутты. Как ты считаешь, правильно ли быть такой счастливой, ведь он не должен был вести себя так дерзко?
— Ты просто прелесть, — проговорила Винтер, целуя ее, — но боюсь, что порицания достойна, в первую очередь, я, и, если ты выйдешь за Эдварда и потом будешь всю жизнь мучиться, это будет целиком на моей совести. Я вела себя вчера вечером просто ужасно. Понять не могу, почему, но я слышала, что люди бесятся оттого, что спят при лунном свете. Как ты думаешь, это возможно?
— Вероятно. Я думаю, мы обе немного свихнулись вчера вечером, поскольку у меня в голове не укладывается, как ты осмелилась расхаживать по улицам без сопровождения. К тебе ведь могли пристать. Просто подумать страшно! У тебя в городе не было никаких происшествий?
— Нет, — кратко ответствовала Винтер.
Она надеялась, что Лотти не станет продолжать расспросы, что та слишком занята собственными чувствами и многочисленными совершенствами лейтенанта Эдварда Инглиша и не ошиблась.
— Он всего лишь второй сын, — пустилась объяснять ей девушка, — но у него неплохие перспективы и более чем достаточные знания вдобавок к хорошему жалованию. Конечно, это слишком торгашески — даже думать о деньгах, но я знаю, что в глазах мамы и папы это будет иметь вес, и я не могу не радоваться тому, что Эдвард вполне обеспечен. Он говорит, что влюбился с первого взгляда, когда увидел, как мы сходили с корабля на пристань. Странно, но я даже не заметила его. О, я уверена, что с мамой не будет никаких трудностей! А вдруг я сегодня вообще его не увижу?
Но лейтенант Инглиш, как оказалось, обладал решительностью, часто сопровождающей рыжеволосых и веснушчатых, и вскоре после завтрака семейство Эбатнот совершало прогулку под его руководством.
Винтер видела капитана Рэнделла за этот день всего лишь дважды. Она надела широкополую шляпу от солнца и в холле присоединилась к миссис Эбатнот, чтобы осмотреть город. Миссис Эбатнот в подобной же шляпе, сжимая в руках большой солнечный зонт, ридикюль и веер, беседовала с капитаном Рэнделлом. На секунду Винтер остановилась, когда увидела его, и он, вероятно, заметил эту невольную нерешительность, так как, когда она присоединилась к ним, он неулыбчиво наклонился и, осведомившись, хорошо ли она провела ночь, извинился и вышел на солнцепек.
Яркий свет обнаружил темный синяк у него на скуле, и миссис Эбатнот сообщила Винтер, что дорогой Алекс наткнулся в темноте ночи на открытую дверцу комода и что она посоветовала ему немедленно приложить арнику.
Позже тем же утром они еще раз мельком увидели, как он выходил из боковой двери губернаторского дворца в сопровождении дородной и довольно помпезной личности в военной форме, которая сильно потела от жары. На палящем солнце капитан выглядел усталым и хмурым и слушал собеседника с явным нетерпением. Он не видел группы Эбатнот и, резко поклонившись, поспешил в направлении Страда-Реаль.
Миссис Эбатнот сделала несколько покупок на случай, если это потребуется до того, как они прибудут в Александрию, и они вернулись в отель на ленч. Остаток дня прошел без каких-либо событий и, когда в этот вечер взошла бледная и огромная луна, чтобы повиснуть над сверкающей гладью Средиземного моря, напоминая очаровательный китайский фонарь, Винтер отвергла ее чары и спозаранку отправилась спать.
На следующий день они встали чуть свет, съели сдобу и выпили кофе под прекрасными сводами Коммерчи перед тем, как вновь погрузиться на «Сириус». И теперь островок исчезал в горячем мареве, вновь оставляя вокруг лишь синее небо сверху и еще более синее море вокруг, да белые барашки, бегущие за кормой.
Для Винтер долгие жаркие дни едва тащились, но Лотти и Эдвард находили, что они летят слишком быстро. Лейтенант, верный своему обещанию, в первый же день по выезде с Мальты подошел к миссис Эбатнот и попросил ее разрешения в присутствии отца Лотти сделать предложение ее дочери, не забыв добавить хотя и робкий, но вполне удовлетворительный отчет о своем финансовом положении, и был столь искренен и обаятелен, что сердце матери совершенно растаяло и она заверила его, что, хотя последнее слово, несомненно, за отцом Лотти, но, если дочь разделяет его чувства, она не будет препятствовать ее счастью.
И действительно, благодушно думала миссис Эбатнот, хотя ее дорогая Лотти могла бы сделать более блестящую партию, Эдвард Инглиш происходил из хорошей семьи и, по-видимому, имел как перспективы, так и достаточно нежные и искренние чувства. Так что все могло вполне хорошо уладиться.
По мере приближения корабля к берегам Египта жара усилилась. Море из синего стало зеленым, и нетерпеливые пассажиры толпились у гребного винта или свешивались с леера палубы, чтобы посмотреть на минареты и верхушки крыш, поднимавшиеся, казалось, прямо из воды. На борт был взят широкобородый мусульманин — лоцман, а часом позже на корабль взошли разнообразные египетские чиновники, и пассажиры сошли на берег, чтобы проехаться и полюбоваться гигантскими пальмами, белыми домами и стилизованными александрийскими экипажами.
