и нескладными, как лопаты. И он, казалось, совершенно не представлял куда девать их, эти руки. Увидев, что это мы, он аж замер:
— Любаня! — обрадовался он какой-то светлой детской радостью. — С детками приехала, да?
Он посмотрел на Анжелику и Ричарда тихими глазами и спросил.
— А как зовут вас, детки?
— Анжелика.
— Ричард.
— Вот и хорошо. Вот и славно. Познакомились, — выдохнул он и добавил, — а меня, значится, Василий Харитонович зовут. Но называйте меня деда Вася. Мне так привычнее.
Анжелика кивнула. Ричард по-взрослому пожал деду руку.
— Проходите в дом, Любаша. И деток бери. Проголодались небось. Сейчас я молочка вам свеженького налью, только-только от козы подоил. Хлеба разве что свежего нету, там кусок у меня ещё был, но зачерствел. Но я варенье открою. Его соседка, Дунька делает. Ты же помнишь Дуньку, Любаша?
Я кивнула. Дед от радости говорил мелко-мелко, торопливо, не переставая.
— Я ей огород вскопал, а она со мной вареньем рассчиталась. Ты любишь клубничное варенье? — спросил он Анжелику.
— Люблю, — покраснела та.
— И я люблю, вот и хорошо, значит будем лакомиться.
— Отец, — сказала я, — да мы привезли из города и хлеба, и пирогов. Я ещё сырников вчера наделала, так тоже захватила.
— О! Сырники — это хорошо! — обрадовался Василий Харитонович, — Я очень люблю сырники. У тебя они вкусно получаются. Не так, конечно, как покойная Валюшка моя делала, но тоже хорошо. Но какие твои годы, научишься ещё и так, как она, делать…
Так, болтая, мы вошли в дом. Наскоро переодевшись, я принялась хлопотать над завтраком. Вытащила сырники, порезала хлеб. Любашин отец внёс ещё тёплые, кое-где даже в пуху, яйца. Так что синеватую докторскую колбасу, которую удалось приобрести в магазине, я порезала и бросила на сковородку. А, когда она начала подрумяниваться, вбила туда почти десяток яиц. Ну а что, нас то много. На свежем воздухе хорошо пойдёт.
Весело зашкварчавшая яичница, пошла на ура. Как и сырники с клубничным вареньем и козьим молоком. Василий Харитонович держал в хозяйстве двух коз.
— Тяжковато бывает доить, — жаловался он мне, смачно прихлёбывая крепкий сладкий чай (чай у него давно закончился, так что то, что мы привезли две пачки заварки он воспринял с огромной радостью, и в чай добавил полторы столовые ложки сахару-песку), — но отказаться от них не могу. Привык к ним. Манька и Фроська, козы мои. Они как семья у меня. Так-то никто не приезжает. А с ними заговоришь и на душе веселее.
У меня сердце дрогнуло. Ну что за дочери! Две, простигосподи, кобылы, Любаша и Томка, живут совсем рядом. А проведать пожилого отца — даже и не собирались.
Сами же такими скоро будут.
Когда мы позавтракали, я велела Анжелике помыть посуду. Ричарду дед Вася поручил копать за сараем червей. А мы с ним вышли на крыльцо. Любин отец, вытащил из кармана старый потёртый кисет и принялся чуть подрагивающими пальцами набивать трубку.
Раскурить у него с первого раза не вышло. Наконец, затянувшись ароматным дымом (насколько я поняла, табак Василий Харитонович выращивает сам), он спросил:
— Как оно жизнь, Любушка?
— Да у меня-то всё нормально, — развела руками я. — Правда из завода пришлось уйти. Они зарплату не платят и непонятно, будут ли платить.
— И где ты сейчас?
— Да на рынке работаю, — сказала я, умолчав о приключениях между переделом новыми и старыми хозяевами. — Овощи продаю. Да, работа неквалифицированная, зато живая копейка. Детей кормить-то надо.
— А как же пенсия потом? — забеспокоился старик и посмотрел на меня сквозь дым выцветшими от старости глазами.
— Это временно, нужно сперва долги за квартиру отдать, детей кормить надо, одевать, — вздохнула я. — Меня сейчас в ЖКХ приглашают, замначальником отдела по эксплуатации водопроводно-канализационного хозяйства.
— Ого! Звучит как! Хорошее дело! — обрадовался Любашин отец и довольно запыхтел трубкой. — У нас начальников в роду ещё не было. Ну кроме зятя.
Я сперва не поняла, что за зять. Потом сообразила, что это же он Тамариного мужа, Владимира, имеет в виду.
— Кстати, — решила не затягивать с неприятным разговором я, — с тобой уже Тамара разговаривала?
— Ты про дом, что ли? — спросил отец, пыхтя трубкой.
— Да.
— Так я уже разрешил Томке дом продавать. Ей надо.
— А ты тогда где жить будешь? — расстроилась я.
— Да как-нибудь оно будет, — он посмотрел на меня детскими чистыми глазами, и я аж задохнулась от щемящей грусти.
Да что за поколение такие! Они привыкли жить, выкладываясь по максимуму, пахать по-стахановски, поднимать страну! Они знают и верят, что государство их не обманет. Что за хорошую работу их похвалят. За результат отметят, дадут грамоту и приз. О них напишут в районной передовице. А о вывертах капитализма они представления не имеют. Тем более, если капитализм такой как сейчас, дикий. Когда в лицо тебе одно, а за спиной совсем другое. Как много таких наивных стариков и старух отправились в никуда после того, как СССР рухнул и бравые ребята, такие как Тамара и Владимир, принялись извлекать выгоду, в поисках легких денег.
Эх, время…
— Отец, пожалуйста, не соглашайся! — сказала я. — Ни к чему хорошему это не приведёт. Они вляпались в какую-то аферу.
— Это же моя дочь и я должен ей помочь.
Я слушала и не знала, что сказать. Посмотрела на любашиного отца-старика, на дом, добротный и крепкий, такой годами ещё стоять будет, десятилетиями, на сад, на лес вдалеке, за селом, и тут меня словно осенило. Слова, нужные и правильные, сами пришли на ум.
— Отец! — сказала я, — ты не можешь продать этот дом! Это же память о матери. Ты же её память предаешь. Нет, ты
