так же, как и мой нос. Я хочу домой, именно в эту секунду я хочу побыть одна, обнявшись с подушкой или заклятым унитазом, но дома.
— Это был Леон? — не унимается подруга, терзая мои нервы. — Или тот парень из ресторана?
Что?
Мои глаза округляются, а к щекам приливает красная краска. Я не из робких, но последняя выданная Сашей фраза задевает.
Я чувствую себя грязной.
Как? Как она могла такое подумать? Что сразу после развода я пущусь во все тяжкие? Я не ханжа, но даже для меня это неприемлемо.
О, Господи!
Закрываю лицо руками и кручу головой. Мне хочется истерически рассмеяться, громко в голос, но здесь спящий маленький ребенок, поэтому всё, что я могу себе позволить — закусить губу и громко выдохнуть.
Сашка хороший психотерапевт, и считать мою реакцию для нее не составит особого труда. Наверное, именно поэтому она придвигается близко ко мне и обнимает за плечи одной рукой:
— Прости, — шепчет подруга.
Мы молчим и слушаем тихое сопение малышки. Где-то за дверью слышатся голоса, смех, шум воды и звон посуды.
Во мне что-то тоже начинает звенеть тонкими колокольными переливами, рождественскими бубенчиками.
Я знаю, что это.
Так зарождается надежда, которой я не имею права поддаваться, выпускать из шкатулки, плотно закрытой неудачами и разочарованиями.
Черт побрал бы тебя, Сашка!
Злюсь на подругу.
— Ты же знаешь, что я не могу забеременеть, — уговариваю то ли себя, то ли Филатову.
— Никогда в это не верила и не поверю, — хмыкает подруга.
Она слишком наивна, а я прозаична.
— Мне пора. Я тебя искала, чтобы попрощаться, — встаю с дивана и смотрю сверху вниз на Сашу.
Не хочу продолжать этот разговор.
Слишком опасный и болезненный.
— Подожди минутку, — подруга вскакивает в след за мной и сует мне в руки малышку.
Механически принимаю ребенка и наблюдаю, как Сашкины пятки скрываются за дверью.
Супер.
Э-э-э…
И что мне делать с этой ПрЫнцессой?
Сажусь на место Филатовой в кресло и укладываю на колени ребенка, а в ладошке держу маленькую головку в желтенькой шапочке.
Разглядываю: редкие реснички подрагивают, а ее слегка сморщенная розовая кожа такая нежная, что я не могу устоять и провожу указательным пальцем по ее милому личику.
Усмехаюсь, когда в очередной раз убеждаюсь, что Юляшка — папина доча. По всем параметрам!
— Ну привет, будущая пловчиха!
Малышка смешно морщит носик и начинает кукситься.
— О-о-о, не ругайся! Это твой папаша так сказал, а не я! — еще не хватало, чтобы ребенок зашелся в истерике, когда я тут совершенно одна и панически не знаю, что делать.
Лучше бы я держала свой язык за зубами!
Хотя бы изредка.
«Ты можешь просто замолчать?», «Агата, просто помолчи», «Иногда молчание — золото, слышала такое?», «Умей вовремя закрыть рот», — в голове слайдами советских диафильмов переключаются обрывки воспоминаний, когда при очередной ссоре Леон бросал мне в лицо подобные фразы.
После этого я дико обижалась и плакала, считая, что меня тупо затыкают.
Теперь мне самой себе хочется залепить рот пластырем или скотчем.
Боже, я действительно не умею вовремя заткнуться и не сказать какую-нибудь редкостную чушь.
Теплый сверток в моих руках начинает заводиться словно тепловоз, оглушая мои перепонки поистине не девчачьим криком, рвущимся из распахнутого беззубого рта. Юлия Максимовна пытается выдернуть свои ручонки из пеленки, плотно обернутой вокруг тельца. Я уже вижу, как показывается маленькая лягушачья лапка и впадаю в анабиоз.
— Где же твоя мамаша? — шиплю я и вскакиваю, начиная ходить туда-сюда и трясти ребенка.
Я надеюсь, что это выглядит, как укачивание, иначе в будущем мне не хотелось бы стать причиной ее нарушенного вестибулярного аппарата.
— Э-э-э, подруга, так мы не договаривались, — пытаюсь достучаться до заходящегося в истерики ребенка. — Я всё понимаю, жизнь — боль. Я и сама бы была не рада, чтобы за меня решали кем стать. Но давай ты будешь высказывать свои претензии не мне, а своим родителям, окей?
Мы же девочки, мы должны понимать друг друга, черт возьми!
Сирене Максимовне, видимо, претят подобные разговоры, и она разрывается нечеловеческим ревом.
Господи, Игнатова, что ты несешь?
Успокой уже ребенка!
А как?
Что делать-то надо?
Сейчас я готова взять грех на душу и придушить свою подругу!
«Где она, лаазазэль![9]» — на нервной почве вспоминаю иврит, на котором не говорила уже долгое время.
Я поняла, что разговоры с Юлией Максимовной обречены на тот же успех, что и с ее родным невыносимым папашей, поэтому решаю что-нибудь спеть. Поюзав в чертогах своего недалекого разума, приходиться с чувством мировой печали признать, что я не помню, а точнее не знаю ни одной детской колыбельной. Мне хочется удариться головой о стену, потому что чувствую себя сейчас беспомощным, ни на что не способным бревном.
«Вот поэтому у тебя и нет детей, Игнатова», — язвит мой внутренний голос. И я велю ему заткнуться! Потому что на ум мне все-таки приходит кое-что: бабушкины еврейские частушки, которые она мне любила напевать в детстве. Но есть одна незначительная проблема — все они матерные.
Юлия Сиреновна заходится в очередном приступе ора, и теперь этот вариант мне не кажется таким отчаянно рискованным.
Надеюсь, малышка, твой папаша меня не убьет!
Да простят меня Грудное молоко и Молочные зубы, выбираю самые скромные куплеты и запеваю:
Мой миленок стал еврей — От ибитска сила! Не нарочно на заре Кончик откусила! Роза вянет от мороза, В этом нету кайфу, — Говорила тетя Роза, Уезжая в Хайфу!
