Чувствую себя всемогущей и всесильной, потому что после второго куплета наступает долгожданная тишина. Настолько оглушающая тишина, что сдавливает уши, и тогда я упорно продолжаю:
Я евреям не даю, Я в ладу с эпохою. Я евреев узнаю Между прочим, по х…ю.
О-о-о, малышка, смотрю, мы подружимся?!
Надо будет узнать, есть ли у твоих родителей еврейские родственники как минимум, или блатные как максимум!
Я молюсь всем существующим и несуществующим Богам, чтобы Сашка пришла скорее, потому что багаж моих еврейских частушек стремительно пустеет, а лицо ребенка начинает приобретать недовольный и скучающий вид.
Согласна, юная ценительница народного фольклора, я тоже порядком утомилась.
О, нет, нет, нет!
Только не это!
Мои глаза мечутся по комнате в поисках какого-нибудь предмета, которым можно заткнуть рот. На ум приходит кляп, но, кажется, в детском мире это называется пустышка или соска. Когда ничего такого не нахожу, хватаю с комода погремушку и начинаю остервенело трясти ею перед лицом Юлии Сиреновны.
Господи, я надеюсь, что за это время я не оставлю ребенка инвалидом: с подпорченной еврейскими песнями психикой и нарушенным американскими горками вестибулярным аппаратом.
— Давай договариваться, — заглядываю в лицо Юлии Максимовны, которое стало похожим на лицо обгоревшего на солнце китайца: бордовым с микроскопическими ниточками вместо глаз. — Предлагаю сотрудничать: буду делать тебе макияж бесплатно. В будущем, — подумав, уточняю. В каком бы возрасте ни была женщина, она всегда хочет быть привлекательной. — А ты в настоящем, вот прямо сейчас прячешь от меня свои милые десны, окей?
— Проблемы?
Чертовски пугаюсь и подпрыгиваю вместе с ребенком на месте.
Прикрываю глаза, а потом смотрю на Леона, который прислонился к дверному косяку и не решается войти.
Он переводит свои теплые смеющиеся серые глаза с меня на ребенка, и мне становится неловко под его этим взглядом. Мечусь глазами по комнате, как преступник, будто я взяла чужого ребенка без спроса, и меня поймали с поличным.
Ну куда же ты подевалась, Сашка?
Приходи уже!
Игнатов входит, хотя отчетливо видит на моем лице то, что я не приветствую такое самовольное положение дел.
Мне хочется убежать, но я не могу этого сделать: на мне орущая будущая олимпийская чемпионка, однако, я уже не уверена в этом. Думаю, с таким голосом оперный театр по ней плачет.
Леон подходит ближе и забирает у меня ребенка.
А я отдаю.
Почему я отдала ребенка?
Как это произошло?
Бывший муж уютно укладывает малышку в кокон своих больших теплых рук и начинает незатейливо раскачиваться на пятках. Слежу за этими методичными движениями и успокаиваюсь сама. Он словно большой маятник психотерапевта: гипнотизирует, завораживает, обездвиживает.
Юлия Сиреновна расслаблено замолкает и, причмокивая своими сладкими губками, отключается.
Как он это сделал?
Нажал на какую-то неизвестную мне кнопку?
А мне почему никто о ней не рассказал?
Обессилено падаю на диван и роняю голову на грудь.
Я выжата: и морально, и физически.
Устало прикрываю глаза, а когда открываю — вижу Леона, стоящего спиной ко мне и тихо нашептывая что-то малышке.
Это так… гармонично… и красиво.
Да, красиво.
Ему очень идет.
Игнатов и ребенок — полная, мать ее, гармония!
Его руки созданы защищать и оберегать, в них тепло и уютно, и я хочу в них прямо сейчас. Эгоистично занять место этой маленькой засранки, для которой я всячески изощрялась, а уснула она в итоге в мужских руках.
Ухмыляюсь!
Четыре дня отроду, а уже ЖЕНЩИНА!
Игнатов присаживается рядом, и теперь мы вдвоем разглядываем спящего ребенка.
Я предельно четко осознаю всю неправильность ситуации: я, бывший муж и чужой ребенок, но, зараза, как же хочется на мгновение представить, что так могло быть…
Меня снова с головой накрывает этим паскудным чувством — чувством вины.
На себя.
Из-за того, что не смогла подарить нам ребенка…
А потом я начинаю злиться.
На него.
Из-за того, что никогда не обвинял, не требовал, не настаивал.
В глазах неконтролируемо щиплет.
Нужно уходить.
Не хочу, чтобы он видел меня слабой и беспомощной.
Тем более Игнатову, как оказалось, надежнее доверить ребенка, чем мне. Даже он знает, что с ним делать.
Я по всем фронтам отстой.
— Агат, я хотел погово…
— Еле нашла! Ой… — Сашка неожиданно распахивает дверь и замирает, глядя на нас.
Потом мерзко довольно чему-то улыбается и проходит в комнату.
— Привет, будущий папочка! — хохотнув, веселится Филатова.
Господи, что она несет?
Она что, спихнула на меня ребенка, а сама напилась?
Тот момент, когда сказала она, а стыдно мне. Хочется превратиться в воздух и сигануть в открытую форточку.
Глаза Леона расширяются точно баранки, он в полнейшем шоке.
— Ну, будущий крестный папочка, — изловчается хитрая Сашка.
Игнатов хмурит свои брови, укладывает ребенка в кроватку и пятится к двери:
— Ладно, девчонки, оставлю вас.
Обе провожаем его взглядом, и как только за ним закрывается дверь, шиплю:
— Ты совсем, что ли?
— А что? — непонимающе пожимает плечами подруга, но скорее всего прикидывается. — Смотри, что я нашла. Думала, выбросила. Как чувствовала, что пригодится! — Сашка раскрывает ладонь, а в ней лежит маленькая лаковая упаковка.
И она всё это время искала ЭТО?
Смотрю на подругу и не понимаю, когда из хомо сапиенс она превратилась в человека неразумного?
Гляжу на раскрытую ладонь.
Я знаю, что ЭТО.
Столько в свое время переделала их, что можно было соорудить из них веер.
— Ты ненормальная! — заключаю я. — Мне это не нужно, — шепотом кричу. — Ты бросила меня здесь одну
