плечи и увлекая прочь от окна. — Нужно подождать. Теперь работают профессионалы.
Мы уходим в зону ожидания. Время превращается в густую, липкую смолу. Миша сидит в пластиковом кресле рядом, прикрыв глаза, и я вижу, как ходят желваки на его скулах. Он проживает каждую минуту этой процедуры вместе с ними. Мы молчим. Любые слова сейчас кажутся просто мусором, лишним шумом в этой звенящей тишине ожидания.
Через бесконечные два часа к нам выходит ведущий гематолог. Он стягивает маску и коротко, по-деловому кивает:
— Всё прошло успешно. Трансплантат получен, показатели отличные. Виктория уже в палате пробуждения, отходит от легкого наркоза. Можете навестить.
Когда мы заходим к Вике, она уже приоткрывает глаза, сонная, забавная, с растрепанным хвостиком. Я глажу её по волосам, целую в теплый лобик.
Миша садится на самый край кровати, берет её крошечную ладошку в свои огромные пальцы, и я вижу, как его плечи наконец опускаются. Он выдыхает всей грудью.
В палату бесшумно заходит поверенный Нины Чумак — тот самый сухой, беспристрастный мужчина в безупречном графитовом костюме. Он молча, с глубоким уважением в глазах, протягивает мне плотную карточку из тяжелой бумаги с золотым тиснением. На ней нет ни должностей, ни адресов офисов. Только одно имя, выведенное изящным каллиграфическим почерком: Лаура. И прямой номер телефона.
— Нина Валентиновна просила передать, что этот номер доступен для вас в любое время дня и ночи. Для любых нужд. Для любых просьб. Теперь вы — часть её семьи, — тихо произносит он и, коротко поклонившись нам обоим, выходит, плотно закрыв дверь.
Я кручу в пальцах эту карточку, чувствуя её вес. Маленькая девочка за стеклом. Лаура. Наша общая тайна, наше искупление и наша общая победа над тьмой, которая едва нас не поглотила.
— Мы всё сделали правильно, Миш? — шепчу я, глядя на то, как Вика во сне обнимает своего зайца. — Мы ведь не ошиблись в этом милосердии?
Миша притягивает меня к себе, заключая в кольцо своих надежных рук, целует в макушку и отвечает глухо, но с той самой уверенностью, за которой я готова идти на край света:
— Единственно верно, Гуль. Единственно верно.
Глава 56. Гуля
Последнюю неделю я сама на себя не похожа. Утро начинается не с бодрящего запаха свежемолотого кофе, который так любит варить Миша, а с резкого приступа тошноты. Стоит мне только открыть глаза и почувствовать аромат завтрака из кухни, как я едва успеваю добежать до ванной. Голова кружится, в теле какая-то ватная слабость, а любимые духи теперь вызывают только одно желание — спрятать их в самый дальний ящик.
— Гуль, ты чего там застряла? — голос Миши из коридора звучит бодро. — Опаздываем, Вику в сад пора везти.
Я вытираю лицо полотенцем, глубоко вдыхаю и натягиваю улыбку. — Иду, Миш. Просто голова что-то тяжелая сегодня.
Мы недавно начали водить Вику в детский сад — пока всего на пару часов, чтобы привыкала. Малышка, на удивление, идет туда с радостью, машет нам ручкой и исчезает в группе, а у нас с Мишей появляется немного личного времени. Обычно мы идем в кафе или просто гуляем, но сегодня у меня другие планы.
Как только мы оставляем Вику и выходим за ворота садика, я чувствую, что тянуть больше нельзя. — Миш, мне надо в одно место зайти... по женским делам. Ты поезжай домой, я на такси доберусь. — Да я подожду, — он подозрительно щурится, вглядываясь в мою бледность. — Точно всё нормально? — Точно-точно. Иди, — я целую его в щеку, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои губы.
В аптеке за углом я покупаю сразу три теста. Прячу их на самом дне сумки, прикрыв платком. Дома, пока Миша ковыряется в гараже, я запираюсь в ванной. Пять минут ожидания кажутся вечностью. Пять минут, за которые жизнь может измениться навсегда.
Переворачиваю первый — две полоски. Яркие, четкие. Второй — то же самое. Третий подтверждает: это не ошибка. Внутри меня зародилась новая жизнь. Внутри меня пульсирует крошечное сердце.
Я замираю, глядя на свое отражение. Мне страшно. До безумия страшно. Справимся ли мы? Что скажет Миша? Мы ведь только начали дышать спокойно, только-только вышли из того ада с Чумак и фондом... Я прячу тесты под стопку полотенец. Пока молчу. Нужно переварить это самой.
Но скрыть это от опытного спасателя оказывается невозможным. Вечером Миша приносит из нашего любимого ресторанчика гору еды — жареная свинина в кисло-сладком соусе, димсамы, острые соусы. Запах бьет в нос так, что я мгновенно бледнею.
— Гулька, смотри, твою любимую взял, с ананасами! — Миша ставит коробочку прямо передо мной и открывает крышку.
Я резко зажимаю рот ладонью и отодвигаюсь от стола вместе со стулом. В животе всё сворачивается в тугой узел.
— Убери... Миш, убери, пожалуйста, этот запах. Мне дурно, — шепчу я, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.
Миша замирает с палочками в руке. Его взгляд становится острым, цепким — профессиональная привычка мгновенно оценивать ситуацию. Он медленно отставляет еду на край стола и внимательно смотрит на меня.
— Гуль, ты бледная как мел. И это уже не первый день. То духи мои тебе воняют, то от еды воротит, — он встает, обходит стол и кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. — Ты заболела? Вирус какой? Веди к врачу, не спорь.
— Нет, Миш... не вирус, — я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами пляшут искры. Ладони потеют. — Я... я, кажется...
— Что «кажется»? — его голос становится тише, в нем появляется странная хрипотца и напряжение.
Я выдыхаю всё сразу, на одном дыхании, боясь, что если промолчу еще секунду — упаду в обморок: — Я беременна, Миш. Тесты показали. У нас будет ребенок.
Миша затихает. В кухне становится так тихо, что слышно, как на стене тикают часы. Секунда, две, три... Он не двигается, не убирает рук с моих плеч. Я сижу с закрытыми глазами, ожидая чего угодно — шока, растерянности или тревоги.
И вдруг он выдыхает. Громко, со свистом, будто из легких выпустили весь груз этой недели.
— Беременна... — повторяет он, словно пробуя слово на вкус.
Я открываю один глаз. Миша смотрит куда-то сквозь стену, лицо его на миг каменеет от осознания. А потом он вдруг резко подхватывает меня на руки, вырывая со стула, и начинает кружить по кухне.
— Гулька! Черт возьми, Гулька! — он смеется, и в этом смехе столько первобытной, дикой радости, что я окончательно расслабляюсь. — Ребенок! Наш! Настоящий!
Он прижимает меня к себе
