так сильно, что я слышу, как бешено и часто колотится его сердце. Он целует меня в лоб, в щеки, в губы, не переставая улыбаться.
— Я же... я даже мечтать об этом боялся, — хрипит он мне в волосы. — Думал, нам Вики хватит, что это наша судьба — воспитывать дочку брата. А тут... наше продолжение.
— Ты рад? — шепчу я, чувствуя, как страх окончательно испаряется.
— Рад? Да я счастливее всех в этом гребаном мире! — он аккуратно опускает меня на пол, но не выпускает из объятий. — Всё, женщина. С этого дня — никакого стресса. Будешь только отдыхать и украшать этот дом. А я... я всё сделаю. Слышишь? Всё.
Я смотрю в его сияющие глаза и понимаю: мы справимся. Теперь у нас есть не просто прошлое, которое мы защитили, но и общее будущее, которое мы создали вместе.
Миша замер. В кухне стало так тихо, что было слышно, как на стене тикают часы, отсчитывая секунды нашей новой реальности. Он не двигался, не убирал рук с моих плеч, и я уже начала тонуть в собственном страхе — а вдруг это слишком? Вдруг он не готов?
Но когда он наконец заговорил, его голос был непривычно низким, вибрирующим от какого-то внутреннего напряжения.
— Гуль... посмотри на меня. Пожалуйста.
Я медленно открыла глаза. Миша не смеялся. Он смотрел на меня с такой запредельной серьезностью и нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он осторожно взял мое лицо в свои большие ладони, большие пальцы ласково погладили мои щеки.
— Весь этот год... всё то время, что мы вместе выгрызали право на спокойную жизнь, я твердил себе, что я просто спасатель. Что я должен тебя защитить, потому что я обещал это брату, обещал себе... — Он сглотнул, и я увидела, как блеснули его глаза. — Но сегодня, когда ты это сказала... я понял, что дело не в долге. Я люблю тебя, Гуля. Слышишь? Я люблю тебя так, как никогда не считал возможным. Ты — мой дом. Ты — всё, ради чего я вообще возвращаюсь с дежурств. И этот ребенок... это лучшее, что могло со мной случиться, потому что он — часть тебя.
Мое сердце, кажется, на мгновение остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Эти слова, которых я так ждала и в то же время боялась услышать, наполнили меня теплом до самых кончиков пальцев. Весь страх, вся неуверенность последних дней просто испарились.
Я накрыла его ладони своими, чувствуя их надежную шероховатость.
— И я тебя люблю, Миш, — прошептала я, и слезы всё-таки брызнули из глаз, но это были слезы облегчения. — Я полюбила тебя еще тогда, в больнице, когда ты стоял за дверью как скала. Я так боялась признаться в этом даже себе, думала — ты со мной только из-за Вики, из-за картины... Но теперь я знаю. Мы — семья. По-настоящему.
Миша издал какой-то прерывистый звук, похожий на стон облегчения, и наконец-то подхватил меня на руки. Он кружил меня по кухне, и я смеялась сквозь слезы, вжимаясь лицом в его плечо.
— Черт возьми, Гулька! — он сиял так, что, казалось, в комнате стало светлее. — У нас будет ребенок! Наш! И теперь я тебя точно никуда не отпущу. Слышишь? Никогда.
Он опустил меня на пол, но не выпустил из объятий, прижимая к себе так бережно, словно я была сделана из самого хрупкого хрусталя в мире. В этот момент я поняла: теперь мы действительно победили. Всех врагов, всё прошлое и даже собственные страхи.
Глава 57. Гуля
Зал галереи Лауры Чумак сегодня напоминает оживленный улей. Высокие потолки, мягко направленный свет софитов и приглушенный гул голосов — всё это создает атмосферу торжественности, от которой у меня по привычке немного кружится голова. Но сегодня это не от нервов, а от осознания того, какой путь мы прошли, чтобы оказаться в этой точке.
Я поправляю складки свободного шелкового платья, которое уже едва скрывает округлившийся живот. Седьмой месяц. Малыш внутри будто чувствует важность момента и периодически деликатно напоминает о себе короткими толчками.
— Волнуешься? — теплые пальцы Миши касаются моей ладони.
Я смотрю на него. Мой муж в строгом костюме выглядит непривычно, но чертовски эффектно. Плечи, привыкшие к тяжелому снаряжению МЧС, кажутся еще шире. Несмотря на то что всё позади, он продолжает работать на износ. Я вижу, как он устает, как порой возвращается со смены с запахом гари, который не вымывается даже самым сильным мылом. Я переживаю за него каждую секунду, когда он на выезде, сердце замирает от каждого звонка с незнакомого номера. Но я молчу. Я знаю: Миша не может сидеть в офисе. Он рожден спасать, и лишить его этого — значит затушить в нем ту самую искру, которую я так люблю.
— Немного, — признаюсь я, прислоняясь к его плечу. — Просто не верится, что дедушкина картина наконец-то дома. Не в сейфе, не в подвале, а здесь.
В центре зала, на главной стене, сияет «Наследие». Очищенное от копоти и налета времени, оно притягивает взгляды всех гостей. Но для меня главным является не полотно, а люди.
К нам подходит Лаура. За эти месяцы она невероятно изменилась. Вместо той прозрачной куколки за стеклом передо мной стоит очаровательная девушка. Короткий «ежик» волос уже превращается в стильную стрижку, щеки розовеют, а в глазах вместо смертной тоски поселяется живой, пытливый интерес к миру. Она безупречно воспитана — в каждом жесте чувствуется порода и та особая деликатность, которая бывает только у тех, кто заглянул за край.
— Гульнара, Михаил, — она мягко улыбается и протягивает мне руки. — Я так рада, что вы пришли. Сегодня особенный день.
Мы действительно подружились. Лаура часто заходит ко мне в галерею, мы подолгу пьем чай, обсуждая искусство. Она оказывается глубоким и очень чутким человеком.
— Лаура, ты выглядишь чудесно, — я искренне обнимаю её. — Как самочувствие?
— Врачи говорят, что показатели в норме, — она чуть краснеет и мельком взглядывает в сторону входа, где у колонны стоит Пашка.
Павел, как всегда, начеку. Даже на светском рауте он ухитряется выглядеть так, будто проводит спецоперацию. Его острый взгляд сканирует зал, пока не натыкается на Лауру. На мгновение его жесткое лицо смягчается, и он коротко кивает ей. Лаура отвечает едва заметной улыбкой, и в этом обмене взглядами есть что-то такое, от чего у меня теплеет на душе. Кажется, у этой истории действительно будет продолжение.
К нам тут же подплывает журналистка с микрофоном, за которой следует
