заглушали громовые раскаты и шум дождя.
Бежала я быстро, но мне нипочем было бы не догнать мужа, не остановись он на краю поля. А остановился он потому, что в свете очередной вспышки увидел наконец, кто идет к дому. Я приблизилась к Александру, и мы оба смотрели на тех, кто навестил нас ночью.
В темноте их можно было принять за обычных людей, но при свете молнии становилось видно, что они давно мертвы. Бледные лица со следами разложения, изъеденные гниением губы, провалившиеся носы, мутные глаза. На женщинах и мужчинах болтались ветхие лохмотья: остатки длинных платьев (скорее, саванов) и черных костюмов, вымазанных в грязи. Волосы, похожие на паклю, костлявые руки, вывернутые шеи – какая сила подняла их из земли?
Мы стояли, а мертвецы приближались неумолимо, как прилив, как гроза, что шла из-за гор. Сверкнуло, громыхнуло – и дождь хлынул во всю мощь.
– Бежим! – крикнула я и взяла мужа за руку.
Он высвободился, вскинул ружье и выстрелил. В одного мертвеца, в другого, в третьего… Это не возымело действия. Александр попада́л, в свете молний я видела дыры в черепе и груди, но восставшие покойники продолжали двигаться к нам.
Александр стрелял, пока не раздался сухой щелчок. Патронов больше не было. Кошмарные твари находились в двух шагах. Я умоляла мужа одуматься, бежать прочь, пока не стало слишком поздно, но на него нашло затмение.
Я, музыкант, человек с живым воображением, поверила во все легко и сразу, безоговорочно, а Александр, математик, экономист, сопротивлялся очевидному до последнего, не желая сдавать позиций, признавать нарушение всех известных жизненных законов.
Лишь когда идущая впереди остальных тварь схватила его за руку, он закричал, ударил ее прикладом, вырвал руку, а потом бросил бесполезное ружье, и мы побежали.
Мертвецы шли медленно, так что догнать нас не могли.
– В доме опасно! – крикнул муж.
Он был прав: стеклянные раздвижные двери в гостиную, множество окон, входная дверь совсем не такая прочная, как я привыкла в своей стране.
Александр потащил меня за собой в сарай, я знала, что он задумал. В сарае есть вход в погреб, где хранились соленья и маринады. Толстенные стены, крышка, которую просто так не открыть. Мы спрячемся внутри, запремся и подождем до утра. Эти твари исчезают с восходом солнца.
Так мы и сделали. Опередив наших преследователей, забрались погреб, Александр захлопнул крышку, закрепил, как мог, чтобы ее нельзя было открыть снаружи.
Не знаю, как мы пережили ту ночь. Сидели, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к шагам и звукам снаружи. Слышно было плохо: гроза, толстые стены, да и сидели мы на приличной глубине.
– Ты говорил, костей не было, – шепотом сказала я.
Он промолчал. Видимо, останки все же были, оставались в земле. Больше я ничего не спросила, муж тоже ничего не говорил.
Когда пришло утро, мы выбрались из погреба. Дом стоял нетронутым, дождь смыл все следы. На поле, конечно, чернела яма, но проверять мы не стали.
– Уезжаем, – отрывисто проговорила я, заходя в дом. Муж шел за мной. он выглядел больным и чем-то напоминал наших жутких гостей: лицо бледное, глаза провалились. – Немедленно, сейчас же. Потом решим, что делать с домом, можно и продать. Если мертвецы охотятся на тех, кто осквернил их последнее пристанище, то их злость будет направлена только на нас, остальные…
Я не договорила, потому что Александр внезапно потерял сознание, рухнул на пол. Тоже чуть не свалившись в обморок от ужаса, я обнаружила на его руке чудовищную рану: мертвец ночью не просто схватил Александра за руку, но сильно оцарапал. Сейчас окровавленная рана выглядела страшно, из нее сочился гной, воспаленная кожа полыхала огнем.
Пока Александра везли в больницу, он пришел в себя, посмотрел на меня, не узнавая.
– Все будет хорошо, – сказала я, еле сдерживая слезы.
Муж не услышал, не понял даже, кто с ним говорит. Глаза его вновь закрылись. Я сказала, что Александр поранил руку, когда работал в поле. Что еще мне оставалось говорить? Муж пролежал в больнице четыре дня. Состояние его ухудшалось, врачи не могли понять, в чем дело, никакие лекарства не оказывали эффекта. Они думали, это инфекция, вызвавшая заражение крови. В себя Александр так и не пришел до самого конца. Мне оставалось лишь утешать себя тем, что он не испытывает боли. Хотя так ли это было? Не знаю.
Я не отходила от мужа ни на шаг, родители его были убиты горем, мать увезли в больницу с сердечным приступом, и вскоре она умерла, пережив единственного сына всего на несколько дней. Вслед за женой через пару лет ушел и отец Александра.
Похоронив любимого мужа, я не могла оставаться в прекрасной южной стране, где мне все напоминало об утраченном счастье, и вернулась домой. Как стало ясно совсем скоро, возвращалась я не одна: под сердцем у меня был ребенок. Моя дочь, которую я назвала в честь отца Александрой.
Эту историю я не рассказывала никому, потому что никто все равно не поверил бы. Что стало с домом, не знаю и не желаю знать. Хочу лишь сказать всем, кто читает эти строки, что с местами захоронений нужно быть предельно острожными. Не стоит тревожить покой мертвых, ведь они умеют ненавидеть живых.
И умеют мстить.
Квартирантка
Полину Андреевну, или попросту бабу Полю, в нашем дворе считали чудаковатой. Нет, не сумасшедшей, но со странностями.
Прежде она работала школьной учительницей, характера была крутого, потому, возможно, и мужем не обзавелась. Детей тоже не было, из родственников – племянник, сын покойной сестры, которого отрадой сердца при всем желании не назовешь.
Борька был гуляка, не дурак выпить, по экспедициям мотался; дружки, вечеринки, девицы сомнительной внешности. Тетка его отчитывала, поучала, осуждала, а он то смеялся над ее воспитательными потугами, то огрызался. Образ жизни племянника противоречил жизненным ценностям и установкам заслуженного работника образования, каковым являлась Полина Андреевна. Она видела в Борьке не родного человека, а педагогическую ошибку, потому тетка и племянник еле выносили друг друга, практически не общались.
Словом, баба Поля жила одиноко, замкнуто. Вышла на пенсию, но вместе с другими старушками на лавочке не сидела, ни с кем дружбы не водила. Кивнет – и мимо пройдет. Соседки ее за глаза «цацей» звали: вся, мол, из себя, ни словечка, ни улыбки, ставит себя выше остальных.
Детишкам соседским баба Поля постоянно делала замечания, их родителей тоже находила, в чем упрекнуть. В общем, всеобщей любимицей Полина Андреевна никогда не была.
Годы шли, спина «цацы» постепенно сгибалась, стекла очков становились все толще, волосы
