не так долго, она вам не родственница. Для меня упоминание о родственниках – что красная тряпка для быка. Я взбеленилась: родственник мой, говорю, шалопай и балбес, ему все равно, жива я или нет! Короче, подписала бумаги. И через неделю началось…
Баба Поля поджала губы, прикрыла глаза. Мне показалось, она пытается сдержать слезы.
– Среди ночи проснулась как-то. Слышу, из соседней комнаты звуки странные доносятся: причмокивание, чавканье, урчание, хруст. Будто ест кто-то жадно. Не знаю почему, но напугало меня это. Ночь, луна огромная, кругом тишина – и эти звуки. Уговариваю себя: «Может, Ларочка есть захотела, аппетит проснулся». Моя мама блокадница была. Она редко про то, как люди выживали в блокадном Ленинграде, рассказывала, но однажды обмолвилась, что люди от голода и мертвецов ели. Никогда никаких подробностей, но у меня даже после одной фразы поселился в душе (и на всю жизнь остался) страх. Кто-то высоты боится, кто-то – пауков или привидений, а у меня мысль о людоедах вызывает панику, страх. Я подумала, что в соседней комнате – людоед! Костями хрустит, плоть человеческую зубами раздирает. Такой ужас обуял, за себя страшно и за Ларочку! Встала, пошла к ней в комнату, дверь открыла. Лунный свет прямо на кровать падал, мне ее лицо хорошо видно было. И вот я вижу: лежит она на спине, руки на груди сложены. Пальцы длинные, чересчур длинные, ногти похожи на когти, кривые, острые. Губы в темном измазаны, я сразу поняла, что это – кровь. Рот приоткрыт, зубы не белые и ровные, а хищные клыки в два ряда! Стою ни жива ни мертва, а она как откроет глаза! Смотрит на меня, и такая в ее взгляде лукавая злоба, такое злорадство! Улыбнулась и пальцем погрозила. Я повалилась замертво. Очнулась утром в кровати. Лариса рядом: хлопочет, улыбается, давление меряет. Я спрашиваю, что это было, а она делает вид, что и не было ничего! Она, мол, утром забеспокоилась, почему я долго не встаю, пошла, а мне, видать, плохо стало. Я хотела верить, но знала, что она врет. Что-то было в ее глазах, чего я раньше не замечала. И с той поры не было ни одной спокойной ночи.
Я посмотрела на бабу Полю и только в этот момент заметила, что выглядит она плохо: кожа сероватая, глаза провалились, руки дрожат, голова слегка трясется. Видеть, вправду спит плохо.
– Раньше, пока я на нее квартиру не переписала, Лариса таилась, притворялась хорошей. Да что я вру-то! – Осердилась сама на себя Полина Андреевна. – Человеком она претворялась. А она ведь не человек, нет! Кто – не знаю, только не человек. Поначалу, когда я еще понять пыталась, кто она, когда пыталась бороться, бывало, открою дверь в ее комнату среди ночи, а Ларисы нет! Через несколько минут снова посмотрю – лежит на кровати: рот в крови, акульи челюсти распахнуты, когтистые пальцы, усмешка в пол-лица. Думаю, питается она, кормится по ночам, уходит куда-то. – Баба Поля содрогнулась. – У пациентов своих кровь пьет и у меня. Хотя я этого и не помню.
Это звучало как полный бред, но смешно мне не было – было страшно.
– Никакой больше уборки, готовки и глажки. Продукты покупает (надо же перед всеми делать вид, какая она заботливая), но сама не ест: перестала передо мной прикидываться, будто питается обычной человеческой едой. Все эти разговоры по душам, улыбочки пропали, а мне и не надо, боюсь до смерти, стараюсь на глаза ей не попадаться. Когда Лариса дома, сидит в своей комнате, оттуда запах идет – тяжелый, могильный. Жирной землей пахнет, сырым мясом. И всегда сыро, сумрачно, солнечные лучи как будто внутрь пробиться не могут. То это существо волчком крутится, то бродит и бормочет. Я видела, как иногда ее пальцы вытягиваются, спина горбится, а под кожей перекатывается что-то. На ночь я пробовала дверь запирать, чтобы она не вошла, но замки ломаются. Дважды меняла – без толку. Стала стул к дверям придвигать, так он сам собой отъезжает, ножки по полу скребут, а мне кажется – по сердцу царапают. Или приставлю стул, отвернусь на секунду – а он посреди комнаты стоит! Изводит она меня ночами: топает, как слон, в дверь и стену колотит, воет волком, спать не дает. А соседи не слышат, никто ничего не слышит, только я! Или примется свет включать и выключать, какой тут сон? У меня голова болит, сердце колотится, силы на исходе. Не могу ни есть, ни пить, ни спать. Я слабею, чахну, а она силой наливается, пьет мою жизнь.
– Вы просили ее уйти? – спросила я.
Баба Поля невесело усмехнулась:
– Я же говорю, поначалу надеялась избавиться. Позвонила племяннику. Рассказала. Он хоть и непутевый, но добрый парень. Наверное, не поверил мне, как ты сейчас не веришь, но все же пришел проведать, пусть мы и в ссоре были. – Голос старухи сел, она шепотом договорила: – Та ему открыла, заулыбалась, слова мне сказать не позволила, в кухню за собой повела. О чем они говорили, не знаю. Но только через несколько минут дверь отворилась, Борька вышел, Лариса следом идет, усмехается.
У Борьки лицо белое, губы кривятся – в бешенстве он, значит. Посмотрел сердито и говорит: «Ты зачем меня позвала и перед хорошим человеком позоришь? Лариса ухаживает за тобой, помогает во всем, капризы твои терпит, а ты ее квадратными метрами попрекаешь, хотя сама же и предложила дарственную оформить! Совести у тебя нет, сплетни по двору распускаешь, меня с ней стравить задумала? Не стыдно? Помешалась на своей квартире, на имуществе! Не вздумай больше с этой чушью лезть, не звони». Отчитал, как девчонку. Как я сама, бывало, его отчитывала.
Сказал все это и ушел. Я рванулась за ним, а Лариса меня хвать за плечо. Нагнулась и прошипела: «Никто тебе не поможет, запомни. И не зли меня». А от самой гнилым мясом и кровью несет сквозь духи; глаза желтые, холодные, звериные. Борьке я все-таки позвонила, убедиться хотела, что он в порядке, но у него телефон был выключен. Ни словом не перемолвились…
При этих словах слезы все-таки закапали из глаз старушки, но она быстро смахнула их.
– Месяц назад собралась я с силами. Или, думаю, одолею ее, или она меня со свету сживет. Решила пойти к нотариусу. Можно, наверное, что-то сделать и отозвать договор дарения? И в полицию сходить хотела, у меня бывший ученик целый полковник, должен помочь, подсказать. Только недалеко ушла. Она прознала откуда-то, куда я собралась, даже за порог не дала выйти. Сказала: «Иди, дура старая, попробуй. Но как только обратно вернешься, тут же в гроб
