возрасте не больше годика, он невольно приостановился. Одетый в перешитые из взрослых вещей коричневые штанишки и синюю рубашонку, малыш, чья головка была опушена редкими белесыми волосиками, увлеченно играл с погремушкой. Он пучил голубые глаза, улыбался и пускал губами слюнявые пузыри. Около сидевшей на земле женщины лежал солдатский пухлый вещмешок. На расстеленной перед ней кухонной облезлой клеенке с выцветшими желтыми подсолнухами лежали высохшие до хрупкости пестрые шкурки то ли зайца, то ли кролика и заметно вытертая зимняя рыжая шапка из лисы.
«Тяжело нынче всем живется, а уж женщинам с малолетними детьми и того хуже», — подумал Журавлев.
Привалившись плечом к облупленной кирпичной стене склада, он с сочувствием наблюдал со стороны за молодой матерью, одетой явно с чужого плеча: зеленая, с наложенными в нескольких местах серыми латками, растянутая до невероятных размеров кофта, какая-то старушечья темная юбка, сползший на узкие плечи некогда яркий, цветастый, теперь уже основательно потускневший шерстяной платок.
«Вдовая молодка, — рассудил про себя оперативник. — И небось дома еще парочка детишек дожидается». Вскоре кулек опустел, а под ногами Журавлева образовался заметный холмик серой шелухи. Илья ладонью вытер губы, скомкал газету и, заметив в кладке вывалившийся кирпич, оставил ее в нише. Отряхивая ладони, он увидел подошедшую к «молодке» высокую статную женщину, нарядно одетую в крепдешиновое платье, с красной дамской сумочкой через плечо. Верхняя часть платья, закрывающая ее небольшие, топорщившиеся в разные стороны груди, была по-модному собрана, словно драпировка на окне, а длинная, ниже колен, юбка струилась ручьистым водопадом. Плавные линии ее стройных ног завершались белыми, как первый снег, носками, поверх которых красовались красные туфли-лодочки на высоком каблуке.
Журавлев угадал в этой молодой женщине, с фигурой «песочные часы», с крошечной шляпкой, украшенной цветком, на голове, с замысловатой прической, известную в городе модистку по прозвищу мадам Берта, а если по-человечески, то Таисию Моисеевну Шиндельман.
Заинтригованный тем, что же могло привлечь внимание столь знаменитой особы у торговавшей облезлыми шкурками «молодки», Илья с независимым видом подошел ближе, прячась за спинами покупателей. Делая вид, что он заинтересовался глиняной игрушкой конька-горбунка — самодельные фигурки разных персонажей из сказок продавал какой-то хозяйственный босоногий парнишка, — он стал внимательно этого конька-горбунка рассматривать, став вполоборота, поглядывая скошенными глазами в ту сторону.
Он видел, как мадам Берта, жеманно плямкнув бантиком своих алых губ, что-то негромко спросила у торговки, и та, не поднимая век, тревожно ворохнула по сторонам глазами, потом торопливо развязала тесемку и вынула из вещмешка соболиную шкурку. Густой ворс натурального меха на миг вспыхнул голубоватым нежным светом, что говорило о его большой ценности.
Мадам Берта обернулась, и Журавлев сразу же повернулся к ней спиной, чтобы не узнала. С модисткой они встречались не один раз, когда ему с товарищами приходилось посещать ее швейное заведение на дому в связи с уголовными делами — кражами со склада рулонов мануфактуры или вот как сейчас — меховых шкурок.
— Люсьен, иди сюда! — позвала она кого-то хриплым прокуренным голосом. — Где ты там, чертовка, шляешься?
Стоявшая рядом с Ильей девчушка лет пятнадцати-шестнадцати, восхищенно рассматривающая с разинутым ртом глиняную свистульку, с сожалением вернула игрушку хозяину, круто развернулась.
— Иду-у! — недовольно отозвалась она и, шурша резиновыми ботиками по сухой, сбитой, как камень, черствой коричневой земле, быстро пошла к мадам Берте, яростно размахивая руками.
Журавлев через плечо осторожно покосился в ту сторону. Он видел, как Люсьен сняла с себя холщовую сумку, передала торговке, и та, ссадив ребенка с колен, двумя руками поспешно переложила из вещмешка шкурки в сумку. Еще когда девчушка стояла с ним рядом, Илья обратил внимание на ее некрасивое веснушчатое лицо с выпученными как у жабы тусклыми глазами, отмеченное умственной отсталостью. А болтавшуюся у нее за спиной облезлую сумку он принял за «побирушку», с которой нищие ходят по деревням собирать милостыню. Одна-а-ко-о!
Мадам Берта расплатилась, и они с Люсьен направились к выходу.
— Теть Тось, купи-и свистульку-у. Ну, теть Тось, купи-и свитульку-у… — по дороге жалобно канючила девчушка, вызывая у Журавлева невольную жалость.
«Если бы знал, что ей понравилась игрушка, сам бы купил», — подумал Илья, провожая сострадательными глазами необычную пару: известную в городе модистку и барыгу мадам Берту и ее слабоумную племянницу Люсьен, безропотно исполнявшую роль носильщика.
Журавлев отвлекся всего лишь на минуту и чуть не прозевал торговку. Он заметил ее в последний момент, когда, мелькнув, зеленая кофта исчезла между ларьками со скобяными изделиями. Бесцеремонно расталкивая толпившийся народ, он кинулся следом. Выбежав за ларьки, Илья облегченно выдохнул, увидев впереди знакомую кофту.
Держа ребенка на руках, женщина торопилась, поводила плечами; мелькали подошвы ее стоптанных башмаков, приподнимался от быстрой ходьбы подол заношенной темной юбки, взбивая позади серые бурунчики невесомой пыли.
Не упуская ее нескладную фигуру из вида, Журавлев целенаправленно приотстал, чтобы не попасться на глаза, если вдруг она вздумает оглянуться. Женщина свернула в улочку, он следом, стараясь держаться ближе к палисадникам, в тени свисавших через ограду яблоневых веток. Время от времени Илья замедлял ход и прижимался к кустам сирени, а то и прятался за высокие стебли крапивы, бесхозно росшей у ограды нерадивых хозяев. Так ни разу и не оглянувшись, женщина повернула в узкий, длинный, как кишка, проулок, который вел на соседнюю улицу…
Журавлев знал, что та улица широкая, частично заасфальтированная и глухие заборы там тянутся сплошными рядами, через каждые несколько десятков метров чередуясь с фасадами домов, выходившими на дорогу окнами со ставнями, крепившимися на ночь ржавыми болтами. Если торговка скроется за калиткой или, еще хуже, свернет в каком-нибудь неприметном месте на тропинку на другую улицу, он так и не узнает, где она живет.
Илья прибавил шаг и было уже собрался повернуть следом за «молодкой», как его неожиданно окликнули:
— Слышь, фраер залетный, откуда ты такой здесь взялся?
Журавлев резко обернулся: перед ним стоял щуплый парень, морща горбатый нос, за спиной его высился, как неприступная скала, второй, рослый и широкоплечий. Оглядывая настороженными глазами парней, которые появились совсем не вовремя, Илья с досадой спросил, по-блатному растягивая слова, чтобы казаться своим:
— Че-а-о надо? — И, набрав полный рот слюны, небрежно сплюнул в пыль.
— Ты рамсы, случайно, не попутал? — ехидно поинтересовался щуплый и оглянулся на своего невозмутимого дружка, ища у него поддержки. — Этот район мы держим и тебя сюда не звали.
— Где хочу, там и хожу, — с вызовом ответил оперативник.
— Опаньки! — Фунтик звонко хлопнул в ладони, с чувством потер их и радостно заявил: — Слухом пользовались, у тебя бабок немерено. Поделись.
— Есть, — не стал отрицать
