равным с момента перехода в католичество, – заявили в СС. – Непостижимо, что фильм, содержание которого так грубо противоречит национал-социалистической идеологии, все еще можно показывать»[586].
СС заметила вопиющее противоречие, но даже эта могущественная организация не смогла положить конец отношениям с голливудскими студиями. Эти отношения продолжались, и в Германии появлялось все больше американских фильмов, противоречащих национал-социалистической идеологии. Эсэсовцы не могли понять, как такое возможно, но на то были две простые причины: цензоры одобряли фильмы, практически не обращая внимания на их содержание, а Министерство пропаганды выпускало инструкции, как эти фильмы должны быть отрецензированы в газетах.
Существовала и еще одна причина этого странного явления, и связана она была с людьми в зале. Большинство кинозрителей в Германии не были ни такими радикальными, как эсэсовцы, ни такими проницательными, как Вильгельм Фрельс. Когда они ходили в кино, то почти наверняка не соотносили общий посыл фильма с предполагаемыми целями нацистского режима. Они просто делали то же, что и все остальные: отождествляли себя с хорошими парнями против плохих. И если расовая политика нацистского режима больше походила на идеологию плохих парней, вряд ли зрители задумывались об этом.
В качестве иллюстрации можно привести прием одного из последних голливудских фильмов, вышедших на экраны рейха. Это был мюзикл «Пусть свобода звенит» (Let Freedom Ring)[587], премьера которого состоялась в Берлине в конце февраля 1940 года. Его написал один из самых плодовитых сценаристов Голливуда Бен Хект, и Хект обычно играл сам с собой в небольшую игру. Он заставлял своего героя произносить «несколько неглупых замечаний» и всеми силами старался воспрепятствовать тому, чтобы эти замечания были вырезаны продюсером. В этом случае ему удалось протащить их мимо нацистской цензуры[588].
Сюжет был довольно банальным. Железнодорожный магнат Джим Нокс использовал бесчестные методы ведения бизнеса против добропорядочных жителей небольшого городка. Он предлагал купить их землю по низкой цене, а если те отказывались, отправлял своих людей сжигать их дома. Однажды вечером он навестил Томаса Логана, особо упрямого землевладельца. Логан сказал, что скоро вернется его сын Стив, юрист с гарвардским образованием, и будет отстаивать права каждого. Как раз в этот момент в дверь вошел Стив. Он укорил отца за то, что тот стал помехой на пути у железных дорог, и выразил готовность сотрудничать с Джимом Ноксом[589].
Конечно, Стив лгал. Он был на стороне своей семьи и друзей, но не мог заявить об этом открыто. Он хотел спасти город, воспользовавшись неотъемлемым правом – свободой прессы. Он напечатал большое количество подстрекательских памфлетов и тайно распространил их среди иностранных рабочих Нокса, призывая их объединиться и выступить против тирана. Когда это не удалось, он спел им песню, в которой пытался донести до них, что, будучи американцами, они все свободны. Но и тут он столкнулся с препятствием: все герои фильма, даже злодеи, просто наслаждались пением и музыкой. Зрители в Германии, вероятно, тоже получили бы удовольствие, если бы эту сцену не вырезали из немецкой версии[590].
Однако другая сцена, содержавшая очень важный диалог, осталась. В кульминационный момент Стив спорил с Джимом Ноксом на глазах у иностранных рабочих. Он убеждал их отстаивать свои права, а магнат требовал разойтись по домам.
«Выслушаете ли вы меня еще раз? – сказал Стив. – Вы прибыли сюда на лодках для перевозки скота, но я считаю вас людьми».
«Возвращайтесь в бараки!»
«Я считаю, что вы прибыли сюда в поисках… свободы и не станете валяться в грязи у ног Джима Нокса».
«Не слушайте его, я здесь хозяин».
«Ваш босс клеймит вас разношерстным сбродом и отбросами общества, а я называю вас иначе. Я называю вас американцами».
«Все, хватит, здесь я командую».
«В этой стране нет тирана, отдающего приказы! Нет человека больше или сильнее вас, если вы поднимете головы!»
«Ну же, шериф, уведите его отсюда».
И затем произошло нечто необычное. Камера показала крупным планом Стива – глядя прямо в лицо Третьему рейху, он сказал: «Вы, немцы и итальянцы, вы, евреи, русские и ирландцы, все вы, кто угнетен…» И как раз в тот момент, когда Стив уже готов был потерять всякую надежду, его девушка Мэгги запела «Let Freedom Ring», и рабочие свергли тиранического хозяина.
Невозможно точно сказать, была ли строка о евреях включена в немецкую версию фильма. Из этой версии вырезали, согласно американским документам, всего три сцены: песню Стива Логана, восхваляющую Соединенные Штаты как страну свободы, упоминание персонажа как «ирландской ветряной мельницы» и сцену жестокой драки[591]. В отчете немецкой цензуры сцена с этой строкой описана кратко: «Стив обращается к людям, которые все еще не осмеливаются восстать против Нокса. Когда Нокс думает, что Стив проиграл, Мэгги начинает петь национальный гимн. Все присоединяются, и побежденный Нокс убегает»[592].
Однако независимо от того, было ли упомянуто о евреях, основная часть речи, несомненно, осталась. Таким образом, в Третьем рейхе почти на пике его развития демонстрировался голливудский мюзикл, выступавший против предрассудков и угнетения и призывавший зрителей к восстанию против тиранического правителя. Фильм был довольно успешным: в первый раз он шел в Берлине двадцать один день и, судя по отзывам, в целом понравился[593]. Но воспринимался ли он в нацистской Германии как подрывной? Нет никаких свидетельств того, что в картине увидели критику Гитлера, а один из рецензентов вообще выступил с противоположной интерпретацией. После изложения сюжета – Стив Логан вступил в борьбу с Джимом Ноксом – кинокритик обрушился на железнодорожного магната как на «грязного еврейского эксплуататора»[594]. Другими словами, рецензент усматривал в образе кинозлодея еврейские черты и считал, что так и было задумано.
Больше всего эта интерпретация подчеркивает беспомощность голливудских фильмов тех лет. Даже те киноленты, в которых содержалась завуалированная критика фашизма, были бесполезны: немецкая аудитория находила в них лишь то, что соответствовало их собственным взглядам. Граждане рейха могли отождествлять себя с теми же киногероями и противопоставлять себя тем же кинозлодеям, что и зрители по всему миру, но при этом сохраняли убежденность в превосходстве своего государственного строя и после просмотра.
Оставался только один тип фильмов, который не позволял им мыслить таким образом: антинацистское кино. Зрители в Германии не могли положительно воспринимать голливудские художественные фильмы, если плохими парнями были они. И следовательно, это были единственные картины, которые вызывали у германского правительства серьезное беспокойство. Переходя к рассказу об этих фильмах, необходимо вернуться назад, во времена, предшествовавшие началу сотрудничества между Голливудом и нацистами.
V. «Просмотр прерван»
