ли кто-нибудь, прежде чем сказать, например, что на западе засуха: как бы кому-нибудь не пришло в голову, что говорящий считает Шефа виновником засухи!.. Все пребывали в каком-то постоянном страхе, безымянном и вездесущем, в непрерывном нервном напряжении, точно в стране, пораженной чумой. Внезапный стук, неожиданные шаги, незнакомый почерк на конверте бросали людей в дрожь; месяцами они не могли спокойно спать. А с приходом страха исчезла гордость»[638]. Льюис глубоко проникает в этот мир, не теряя при этом чувства юмора, и приходит к выводам, которые леденят душу своей убедительностью. «В условиях тирании, – писал он, – дружба – ненадежное дело»[639],[640].
Его роман повествует о возвышении Берцелиуса (или «Базза») Уиндрипа, сенатора-демократа, который вырвал у Рузвельта победу на президентских выборах 1936 года и стал первым американским диктатором. Уиндрип перенял многие методы Гитлера – он набирал отряды молодчиков в форме для террора противников, взял под контроль прессу, придумал официальное приветствие и стал известен как «Босс», – но он упорно отрицал, что является фашистом, и делал это с таким юмором, что все ему верили. Даже герой книги, шестидесятилетний газетчик по имени Доремус Джессап, ненадолго поддался чарам Уиндрипа, прежде чем рискнуть жизнью в попытке уничтожить диктатуру.
Таким образом, сюжет «У нас это невозможно» был относительно прост. А вот политика – нет. До этого момента самые громкие предупреждения о надвигающемся фашизме в Америке и самые резкие нападки на Хьюи Лонга исходили от левых. В начале 1935 года в журнале The Nation появилось множество статей о местном фашизме, а позднее в том же году интеллектуал Кери Маквильямс опубликовал памфлет об антисемитской организации в Лос-Анджелесе[641]. Но Синклер Льюис вовсе не собирался объединяться с левыми на почве общих антифашистских симпатий. На самом деле мотивация Льюиса при написании «У нас это невозможно» не вполне ясна. Возможно, он искренне верил, что Лонг – американская версия Гитлера, или же презирал Лонга по той же причине, по которой интеллектуальная элита часто презирает популистских лидеров, – из потребности утвердить свое превосходство. Как бы то ни было, в книге он высмеивает всех: Хьюи Лонга, коммунистов и либералов с их наивным убеждением «У нас это невозможно», – чтобы в конце вернуться к страстной защите традиционных американских ценностей. «Когда я думаю об истории, – заключил его герой, – я все больше и больше убеждаюсь, что все лучшее было создано свободным, ищущим, критическим духом, сохранение этого духа гораздо важнее, чем какая бы ни было социальная система. Но и поклонники ритуалов, и варвары способны запереть людей науки и заставить их замолчать навсегда»[642],[643].
Вскоре после выхода книги «У нас это невозможно» группа писателей, связанных с коммунистической партией, попыталась привлечь Синклера Льюиса на свою сторону. Они пригласили его на ужин, где полдюжины членов партии горячо хвалили его книгу. В ответ Льюис встал и произнес тост: «Ребята, я вас всех люблю, – сказал он, – и писателю нравится, когда хвалят его новое произведение. Но, знаете, книга вышла не очень хорошая, у меня были и получше, – и, кроме того, я не верю, что кто-то из вас прочитал ее. В противном случае вы бы поняли, что я призываю вас всех убираться к черту. А теперь, ребята, возьмитесь за руки; давайте все встанем и споем “Встаньте, встаньте, за Иисуса”». И, хотя несколько гостей поспешно покинули комнату, остальные сделали все в точности так, как велел Льюис[644].
Писатель знал, почему коммунисты пытаются привлечь его на свою сторону: написанная им книга имела большой успех. Продажи в Соединенных Штатах составили более 94 000 экземпляров, а в общем было реализовано свыше 320 000[645]. Льюис никогда больше не достигнет таких показателей. И все же это достижение было относительным. Его книга продавалась очень хорошо, но в масштабах страны вряд ли была так уж популярна. Для того чтобы «У нас это невозможно» оказала реальное влияние, ей следовало охватить гораздо более широкую аудиторию.
И именно здесь проницательность Дороти Томпсон стала особенно актуальной. В отличие от других критиков, она действительно училась у Гитлера. На нее оказал глубокое влияние весь его подход к пропаганде. Она процитировала его слова следующим образом: «О публичной речи нужно судить не по тому, какой смысл в ней вычитают эксперты завтрашнего дня, а по тому, какой моментальный эффект она производит на нынешние массы». Томпсон была согласна с этим тезисом. В своем знаменитом интервью она заявила, что не намерена писать о Гитлере в манере дотошного историка. Время шло слишком быстро, чтобы позволить себе такую роскошь. Вместо этого она заявила: «Наш век – век репортера»[646].
Несколько месяцев спустя Томпсон выпустила немного расширенную, книжную версию интервью с Гитлером, сделав ее еще более разоблачающей. Она включила в книгу десятки документальных фотографий, которых не было в оригинальной статье, и, чтобы оправдать свое решение, снова процитировала Гитлера: «Многие предпочитают смотреть на изложение дел в картинках, а не читать длинный текст. Изображение проясняет все сразу и часто делает все то, что может сделать длинное и скучное чтение»[647]. Томпсон совершенно сознательно обратила методы Гитлера против него самого: сначала поставила незамысловатый текст, чтобы высмеять его, а затем использовала фотографии, чтобы подкрепить свои утверждения. Оставалось сделать еще один шаг. В предложении, которое появилось на той же странице «Майн кампф», что и приведенный выше отрывок, и которое Томпсон оставила за рамками своей книги, Гитлер упомянул о самом мощном оружии из всех. «Изображение во всех его формах, вплоть до кино, – сказал он, – обладает большими возможностями»[648].
Томпсон, несомненно, обратила внимание мужа на эти утверждения – неспроста вымышленный диктатор из «У нас это невозможно» Базз Уиндрип высказывал множество похожих мыслей. «Людей гораздо легче убедить вечером, когда они устали от работы и их ум менее склонен к сопротивлению, чем во всякое другое время дня»[649], – заявил однажды Уиндрип[650]. Гитлер написал именно это в «Майн кампф», но, в отличие от вымышленного диктатора, пояснил, что это означает для любимой формы развлечения: «То же самое относится и к кино. Это важно, поскольку в театральной среде считается, что днем актеры могут работать не столь усердно, как в вечерних спектаклях. Но фильм днем ничем не отличается от фильма в девять часов вечера. Нет, само время оказывает определенное влияние»[651].
При обычных обстоятельствах все это не имело бы большого значения. Томпсон могла просто обратить внимание мужа на эти отрывки,
