Блестящий!
— Честное слово, ты тоже!
— Я хочу его! И гранату. Так жаль, что те две мы потеряли. Они красиво горят.
— Бредит, — с пониманием произнесла тётушка в косынке с добрыми глазами. — Вот и моя Бурёнка перед смертью мычала, жалобно так...
— Про пулемёт? — немного зло спросил Александр.
— Да нет, откуда корове в пулемётах разбираться?!
— Действительно. Ладно. Хорошо! Я подарю его тебе на день рождения!
— Обязательно! С лентой!
— Хорошо. Привяжу розовую!
— С патронной лентой!
Александр закатил глаза, а добрая тётушка вкатила мне укол в бедро. Стало больно.
— Бурёночке, правда, не помогло.
— Тогда зачем вы её мучаете?! Вы точно врач?
— Вообще-то да! У меня диплом Троицкой ветеринарной школы! Между прочим, я крупный рогатый скот на отлично сдала!
Александр застонал так, словно у него разом заныли зубы:
— Оля никак не тянет на крупный скот! Вы уверены в лечении?
— Твоя правда, милый, но я дозу на поменьше пересчитала, как для козы! Не переживай!
А мне стало немного теплее, и опять наступила темнота.
* * *
Иногда темнота переругивалась:
— Вы уверены?
— Конечно, милый, не переживай. Я хоть про кошечек-собачек и прогуляла, любовь у меня тогда случилась великая, да только к экзамену всё равно зубрить пришлось. Никак комиссии было не доказать, что не будем мы тут в селе собачек лечить, отстреливаем, как заболела!
— Сурово, Мария Петровна.
— А то, кто ж будет лекарства дорогие на собак да кошек тратить, вон, их в каждом подворье по пучку на метр. То ли дело коровы. Вот про них всё тебе могу рассказать! И анатомию, и болезням каким подвержены, а!
— Но так Оля на корову ну никак не тянет! Да и нет у неё болезней коровьих!
— Твоя правда, милый, травма у неё. Коровку-то с такими повреждениями уж на мясо б пустили! Покуда заразой всю тушу не попортило! Но ты хватит тут сидеть и страдать. Иди вон, по хозяйству помоги лучше.
— Может, я вам арию спою?
— Да на кой мне твоя ария? Лучше вон, забор поправь, да в крыльце ступенька провалилась.
Александр, кажется, ушёл.
— Эх, милая, шить сейчас буду, потерпи уж! Вот, помню, шила как-то Милку, то коза моя была, шерсть — ну, чисто пух, какие шали с неё вязала! Так вот, шью её, а она жалобно так мемекает! Так и ты, коль больно будет, так ни в чем не отказывай себе, мемекай, сколь душе угодно!
Хорошо, что мемекать не пришлось, сознание меня покинуло, кажется, на втором стежке.
* * *
Руке было тепло. Я открыла глаза и попыталась пошевелиться. Александр тут же выпустил мою ладонь и как будто немного застеснялся.
— Пить?
— Не! — голос остался со мной. — Ссать!
— Погоди, я Марию Петровну позову, она какую-нибудь посудину придумает.
— Щас, коровы по мискам не ссут!
Я решительно встала. Ну, то есть попыталась. Кое-как удалось принять сидячее положение, но Александр намёк понял и всё же принялся помогать: откинул одеяло, подхватил меня на руки, вынес на улицу.
Удобства оказались во дворе, и в деревянной будочке двоим было не развернуться.
Одета я оказалась в длинную ночную рубаху из небелёного полотна, сшитую на четыре строчки. Рукавов не было. Из-под рубахи торчали босые ноги, правая была в каких-то самодельных лубках и повязках от щиколотки и выше колена.
Соответственно, вся эта конструкция не гнулась. Сесть, закрыв дверь, оказалось невозможно.
— Отвернись!
Александр вздохнул, но послушно отвернулся в сторону.
Обратно я смогла попрыгать три шага, но потом он опять подхватил меня на руки.
Сделав это великое дело и вновь добравшись до постели, я вырубилась сразу, как голова коснулась мягкой подушки.
* * *
— Почему ей не лучше, Мария Петровна?
— Воспаление пошло, крови много потеряла, вона, нога-то как распорота была, да ещё чем-то грязным. А сколько вы инфекции туда натолкали, чудо, что выше не пошло!
— Но она же в себя не приходит!
— Так, милый, хватит тут страдать сидеть, давай-ка, иди, крыльцо чини! А то после твоего предыдущего ремонта я едва с корытом для свиней этим корытом и не убилась.
— Да не умею я!
— Ничего, ничего, никто сразу не умеет. Все учатся! Что ты думаешь, я сразу шить научилась? Да мне, знаешь, как первый раз страшно было! Вроде и на дохлой курице первые стежки делала, а всё казалось, что она щас как вскочит, как разорется, да голосом нашего препода. Ох и строгий дядька был, земля ему пухом!
Александр ушёл, а я рискнула открыть глаза.
— Вот и славно, — кивнула врач, та самая добрая тётушка в низко повязанной косынке. — Сейчас будем пить лекарства. И бульон! Сегодня как раз Фёклу на бульон зарубила.
Против такой рекламы устоять было невозможно, и я послушно выпила и каких-то настоек для кроветворения, что бы ни имелось ввиду под этим словом, и какие-то порошки, которые мне презентовали как что-то дефицитное и из города аж, и кружку бульона. Что и сказать, из Фёклы получился отличный бульон.
Это всё так меня измотало, что я опять провалилась в сон.
На какой-то день я почувствовала себя лучше. Ну, как лучше. Голова соображала, сидеть и говорить я могла, а вот нога распухла и невыносимо болела.
— Надо ехать в город, — решили мы с Александром.
Мария Петровна делала что могла, но этого явно было недостаточно. Она качала головой и приговаривала, что такую корову надо срочно резать, пока ещё можно что-то с неё получить. Резать меня всем было жалко, да и я уже могла оказать какое-никакое сопротивление. Опять же, получить с меня было нечего.
Александр где-то раздобыл телегу, запряженную флегматичной кобылой, и с дедом в тюбетейке на управлении этой кобылой. К погоде лучше бы подошла шапка-ушанка, ибо было пасмурно, а от пронизывающего ветра закладывало уши. Но дед оказался сильно местным и очень патриотичным и носил что-то национальное. Я разглядела только смешной головной убор и верхний халат, когда-то богато расшитый, а ныне весьма потрёпанный жизнью.
Из моей одежды уцелели только ботинки и куртка. Поэтому добрая хозяйка нашла мне что-то из своего: верхнее платье оказалось широким и коротким, но, надетое поверх ночной рубашки, не очень бросалось в глаза. Ботинок пришлось нести в руках, потому что на опухшую ногу он не налез, но мне подарили тёплые шерстяные носки. Сверху, поверх куртки, укутали в серую шаль, пахнущую козами.
Александр бережно принёс меня на руках во всех этих капустных слоях одежды и разместил на телеге, заботливо подоткнув соломы.
И всё равно было холодно.
Добрая Мария Петровна дала
