Лишние в кисет в запас положишь.
— Это ты верно говоришь, — согласился Пухов, соображая, что сталь прочней кости и зубов можно наготовить массу на фрезерном станке».[34]
Время революции и социальных перемен — это времена синекдох. Части тела в это время живут самостоятельно.
Олеша в дневниках пишет: «Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь! Террор — это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освящённый прожекторами, а бывает также, что этот нос называется днём поэзии».[35]
Нос майора превращается в нос генералиссимуса, он растёт в чинах и званиях.
Итак, тело превращается в функцию, обобществляется как средство производства. Как механизм оно всё меньше и меньше питается едой, а всё больше и больше сталью, или другими неживыми материалами, вещами, в больших количествах малосъедобными — спиртом, табаком или идеей.
Извините, если кого обидел.
23 октября 2005
История про худых и толстых (IX)
Со временем толстые меняются с тонкими. Происходит смена караула.
Олеше повезло — у него был особый исследователь. Этот исследователь шёл за ним неспешной поступью, похожей на поступь литературного человека без фамилии, которого звали Порфирий Петрович.
Исследователя звали Аркадий Белинков. Он был непрост и был человеком непростой биографии. С такими людьми было тяжело — говорят, и с Белинковым обычному человеку тоже было нелегко. В эпоху косовороток он ходил в костюме, и в эпоху френчей он ходил в костюме. Был, правда, период, когда он ходил в бушлате. Но это была справедливо осуждённая партией и правительством пора, и скоро снова было можно ходить в том, что сам на себя надеваешь.
Он написал книгу о сдаче советского интеллигента. Так учитель отчитывает провинившегося, а на самом деле отчитывает весь класс. Олеша, правда, не был первым учеником.
На самом деле, книга Белинкова о толстых и тонких. Это расширенный рассказ Чехова о встрече на вокзальном перроне. Это история про естественные вещи, про то, как Волга впадает в Балтийское море. Как смешиваются воды. Как худой хочет притвориться толстым.
Между прочим, в дневниках Олеша писал: «Я росту маленького; туловище, впрочем, годилось бы для человека большого, но коротки ноги, — поэтому я нескладен, смешон; у меня широкие плечи, низкая шея, я толст. Никогда не предполагал, что буду толстым, лет с двадцати пяти начал толстеть, и теперь, когда мне тридцать, — я маленький толстячок, набрякший, с ощущением ошейника под затылком и подбородком, с гудением в ушах, с глазами, которые краснеют после сна, и после того, как я нагибаюсь, и от холода…
Раннее вставание, легкая пища…
Я писатель и журналист. Я зарабатываю много и имею возможность много пить и спать. Я могу каждый день пировать. И я каждый день пирую. Пируют мои друзья, писатели. Сидим за столом, пируем, беседуем, острим, хохочем. По какому поводу? Без всякого повода. Никакого праздника нет, ни внутри, ни снаружи, — а мы пируем. В консервных коробках — коричневые жижи; коричневые жижи на тарелках.
Несут коричневую жижу, делят, клубится пар; вылавливают грибы в коричневых жижах. Как милы все! Как приятны! Как приятно пить, закусывать, общаться…
Я переполнен коричневыми жижами.
На рассвете я возвращаюсь домой, валюсь в одежде на кровать и засыпаю. Спящего мучат меня приступы изжоги, и во сне приступ становится группой гостей, взбегающих ко мне по лестнице, врывающихся в двери с криками и взмахами и внезапно исчезающими…
Пюре. Нужно питаться одним пюре. Если я скажу: я хочу есть пюре — засмеются и скажут: так и ешьте, кто же вам мешает.
И действительно, никто не мешает. Надо купить картошки и попросить соседку сварить мне пюре. Или пойти в вегетарианскую столовую. Да, наконец, и, пируя, можно заказать пюре.
Эксцентрично — но это так: я мечтаю о пюре! Я не хочу коричневых жиж. Но ведь это гнусное барское рассуждение. Ведь есть же множество мечтающих о мясе… Я пресытился. У меня тугой кошелек. Я могу выбирать. Значит, нужно выбросить кошелек, перестать зарабатывать, — может быть, это путь к чистоте, которая в мыслях моих аллегорически существует в виде пюре?
Я пишу стихотворные фельетоны в большой газете, за каждый фельетон платят мне столько, сколько получает путевой сторож в месяц. Иногда требуется два фельетона в день. Заработок мой в газете достигает семисот рублей в месяц. Затем, я работаю как писатель. Я написал роман «Зависть», роман имел успех, и мне открылись двери. Театры заказали мне пьесы, журналы ждут от меня произведений, я получаю авансы.
И вот в каком-то невидимом дневнике я делаю запись: слишком много пиров в моей жизни. Верните мне чистоту, я набряк… я найду чистоту мою, утраченную неизвестно где и когда. жизнь моя безобразна… я стану нищим… Я ухвачу кончик нити и распутаю клубок…».[36]
Он был беспощаден к себе изначально. Эта беспощадность даже страшнее этических считалок Белинкова, что изложены в книге про Олешу.
Извините, если кого обидел.
23 октября 2005
История про худых и толстых (X)
Книгу Белинкова воровали. Впрочем, воровали даже не книгу, а ксерокопированные инкунабулы под тем же названием.
Белинков изучал судьбу худого интеллигента особым образом. Он писал: «Я глубоко убеждён, что в художественном произведении есть всё для исчерпывающего литературоведческого анализа. Поэтому я утверждаю, что исследователю нужно только хорошее издание произведений писателя. Дополнительный материал чаще всего показывает, что к художественному творчеству писателя он отношения не имеет».[37] И это оказалось плодотворным. Однако, внимательно читая «Сдачу и гибель советского интеллигента», чувствуешь сдержанную ненависть автора за тонкой плёнкой академичности. Вот сейчас плёнка прорвётся, и хлынет разъедающая всё кислота.
Я же видел одного человека, что заправлял на своём балконе автомобильный аккумулятор. Кислота, которую нужно было лить в аккумулятор, пролилась. Кислота проела чужое балконное барахло на несколько этажей вниз. Это была особенная ползучая кислота. Не знаю уж, как это вышло, но дело это было страшное.
Ненависть Белинкова к царству переродившихся толстяков похожа на эту кислоту. Он строил графики, складывал и вычитал даты и цифровые показатели, таскал по страницам одни и те же сравнения, чтобы только выкрикнуть: «Выясняется, что положительный герой тов. П. Бабичев, политкаторжанин, участник революции и гражданской войны, член правительства, о котором «один нарком в речи отозвался… с высокой похвалой, назвав его одним из замечательных людей государства — Толстяк.
Эта тема начинается на первой странице романа.
«В нём весу
